Книга Улика № 13, страница 47 – Анна Князева

— Давайте ваши вопросы.

— Почему в гибели Тепляковой обвинили машиниста сцены Лебедева, если не установили, кто опустил люк? По специалисту по технике безопасности у меня нет вопросов.

— Кто-то должен был ответить за гибель человека, – быстро ответил Пухов, постукивая карандашом по столешнице.

— Тогда еще один вопрос. Почему в протоколе осмотра места происшествия зафиксировано, что вторая дверь, ведущая из коридора на сцену, была закрыта на висячий замок?

— Если бы мы подтвердили, что дверь была открыта, мы бы вообще в трех соснах блудили. Тогда пришлось бы подозревать всю труппу без исключения и весь технический персонал.

— Стало быть, подогнали под ответ?

— Может, и так. Но если что, скажу: дверь была на замке.

— Нисколько не сомневаюсь, – сказала Стерхова.

Пухов неожиданно подался вперед, навалился грудью на стол и, глядя на нее снизу вверх, прошипел:

— А вот этого не надо…

— Не буду, – легко согласилась Анна. – Еще один вопрос. Артист Лаврентьев был в числе подозреваемых?

— Может, и был. Не помню. Хочу напомнить, что речь шла о преступной халатности и нарушении техники безопасности, а не об убийстве.

— Это я помню. Ну, что же… – Стерхова захлопнула блокнот и встала. – На сегодня, кажется, все.

— Прощайте. – Глеб Семенович Пухов не стал подниматься с кресла. – И учтите, на вторую встречу с вами я не рассчитываю.

Дверь с табличкой «418» казалась суровой и аскетичной. Лаврентьев постучал и, услышав приглушенное «Войдите», осторожно открыл ее.

Кабинет был обставлен просто, за столом, заваленном документами, сидела Анна Стерхова. Ее лицо было сосредоточенным. Увидев Лаврентьева, она отодвинула документы и указала взглядом на стул перед ее столом.

— Проходите, Николай Петрович. Присаживайтесь.

Лаврентьев опустился на стул, чувствуя, что его колени слегка дрожат. Он принял уверенную позу, но со стороны было видно, что тревога и беспокойство не дают ему покоя.

При ярком дневном свете стареющий актер, некогда блиставший красотой и талантом, оказался лишь тенью человека, которым был раньше. Его когда-то густые волосы заметно поредели и поседели, а кожа покрылась сеткой морщин. Тем не менее в глазах Лаврентьева горел высокомерно-горделивый огонек.

— Зачем вы меня вызвали? В недавней беседе с вами я рассказал все, что знал.

— Нам нужно обсудить еще несколько вопросов, – ответила Анна и положила перед собой незаполненный бланк протокола.

Лаврентьев снисходительно кивнул и поправил воротник рубашки. Ему не хотелось этого разговора, но он ничего не мог изменить.

— Я готов ответить на ваши вопросы, – ответил он, пытаясь придать голосу твердость.

Стерхова внимательно взглянула на него, затем открыла одну из папок и начала задавать вопросы. Ее голос был четким и уверенным, она умела создавать атмосферу, в которой даже самый опытный лжец чувствовал себя неуверенно.

По мере того, как допрос продолжался, Лаврентьев ощущал, как напряжение нарастает. Ему пришлось говорить о том далеком дне, когда погибла Теплякова. Но многого он не помнил.

Когда допрос подошел к концу, Анна отложила протокол, в упор посмотрела на Лаврентьева и задала ключевой вопрос:

— У вас была интимная связь с Тепляковой?

— Да Боже мой! Нет же! Сколько раз вам еще повторить?