Книга Лёнька. Украденное детство, страница 116 – Павел Астахов

— Эй, фельдфебель! Немедленно раздать все комплекты белья! И если я не досчитаюсь хоть одной тряпки, трусов или лифчика у этих баб, то ты у меня останешься сам без трусов! И без головы. Я отдам тебя под полевой суд. Ты понял меня?!

Усташ испуганно вытянулся и приложил руку к своей кепке-фуражке:

— Tako je!^[91] Яволь, герр гауптштурмфюрер!

Он изобразил понимание, почтение, злобу, зависть, раздражение, ненависть, подобострастие и испуг одновременно. По его огромной пунцовой роже все это читалось без словаря и специальных знаний по физиогномике. Если бы этот хорват не состоял в подчинении у эсэсовца и не боялся реальной расправы, он бы с превеликим удовольствием и наслаждением содрал бы живьем кожу с этого франтоватого лагерфюрера. Но еще больше он желал сейчас уничтожить эту противную здоровенную русскую бабу, заливисто хохочущую, прыгающую как обезьяна и нагло задирающую его солдат. Сегодня она лишила его верного заработка. Всю партию припрятанного белья у него готов был забрать этой ночью перекупщик в городе. Бранко Вёрёш внимательно проследил за этой нахальной стервой и стал обдумывать, как с ней расправиться.

* * *

— Мама, мамочка! А где мои штанишки? – Лёнька теребил мать, задремавшую на голой земле.

— Ой. Лёнь, так всё ж забрали эти злыдни. А что ты хотел, сынок? – спросонья отвечала мать. Она зевнула и взяла сына за руку.

— Маам! У меня там в поясе было спрятано… кое-что… – Он замолчал. Ведь мать не знала про его секретики.

— Если ты про губную гармошку, так я ее отдала тому мордастому… Иначе бы он тебя убил вовсе.

— Гармошку? А-а-а, да ладно, все одно она немецкая. Пусть подавится харя фашистская! Я про другое… там в пояске у меня еще была штучка… – замялся парень, не зная, как объяснить матери появление такого необычного предмета. Он не рассказывал о том, как выселенная латышка на этапе передала ему медальон.

— Ох, Лёня, Лёня, бедовый ты. Накличешь на нашу голову. На, держи свою штучку! – и она протянула ему неизвестно каким образом оказавшийся у нее янтарный кулон.

В тот же момент над головами полыхнула огнем пулеметная очередь. Охранник-усташ знал свое дело и выполнял самим установленную норму, впуская по двадцать пуль каждые полчаса поверх огромной земляной ямы, на дне которой лежали сидели, спали, болели, плакали, страдали женщины и дети. Лёнька с перепугу растянулся на земле, но, приподняв голову, снизу спросил мамку:

— Ма-ам! Откуда? Как?

— А вот так. Когда я тебя раздевала, он и выскочил, ну я его за щеку сунула, чтоб не нашли эти… думала, может, чей-то из баб, чтоб потом отдать. А он, оказывается, твой. Не пойму только – откуда? Я ж никогда у тебя такого не видала, – прижавшись к самому дну ямы, шепотом рассуждала мать, пока над их ямой развеивался едкий сизый дым. Усташ закончил упражнение, встал с расстеленной плащ-палатки, отряхнулся, зевнул и пошел в комнату охраны.

— Ма, я тебе потом расскажу. Это правда мой. Честно! Не вру!

— Ой, Лёнька… – вздохнула мать.

У нее не было сил сейчас разбираться и выяснять, откуда появился такой необычный и странный предмет у ее сына. Этой ночью, как и предыдущие дни, она силилась понять, как, по чьей воле и почему случилось с ними такое чудовищное несчастье. Враг пришел в их жизнь нежданно, непрошено, дерзко и нагло. Ворвался, как жестокий и жадный хозяин. Лишил всего имущества, дома, Родины. Вырвал с корнями с насиженного родового места и гонит уже долгие дни и ночи сквозь лишения и страхи в непонятную сторону. Последнее, что было у них личное, одежку, и ту отобрали сегодня. Оставалось радоваться, что жизнь еще теплилась в их с сыном истерзанных телах. И пока злобный враг не отнял у них последнюю, хоть и призрачную надежду: выжить, выстоять, вернуться, – она будет бороться до конца, до последнего вздоха. Пусть уйдут на это годы нестерпимых мук и унижений, она будет биться за своего сына, за его жизнь и будущее.