Книга Лёнька. Украденное детство, страница 119 – Павел Астахов

Четырнадцать женщин в серых, как шкурка полевой мыши, куртках, юбках и косынках копали и бросали землю. Они копали ее очень умело и ловко. Эти трудолюбивые женские руки за свою жизнь перелопатили тонны родной земли, вскапывая грядки, устраивая огород, перекапывая палисадники. Они привыкли сажать, растить, обрабатывать, собирать зерно, овощи, фрукты. Они копали ее так, как были привычны к этому труду и умели это делать. Невозможно сосчитать и даже примерно представить, сколько лопат, килограммов, тонн, кубометров земли перемесили эти женские руки. Сегодня они впервые закапывали людей, своих сестер и детей… Земля, призванная рожать и растить урожай, превратилась в одну большую могилу. Она хоронила своих детей.

И, словно видя их печальную подневольную работу, небеса зарыдали холодным, колючим и горьким проливным дождем.

К выполнявшим самую скорбную работу на свете женщинам подошли, прикрываясь накидками от дождя, двое усташей. Одном из них оказался Бранко Вёрёш, по-прежнему искавший повод отомстить насмешнице Людке. Она, в этот момент уже основательно промокшая от затяжного дождя, помогала своим новым соратницам закрывать землей и известью убитых людей. Ее отправили командовать «похоронной бригадой», но она не могла просто отдавать приказания и вести себя как начальница. Она была одной крови с этими несчастными женщинами и точно так же, как они, впряглась носить тела и закапывать покойников. Свои хоронили своих же. Ее отличали не только рост и телосложение, но и периодически произносимые, нет, даже не команды, а ободряющие окрики. В той ситуации, когда страшнее и ужаснее работы нельзя было и придумать, она по-своему старалась их поддерживать и ободрять:

— А ну, не грустить, бабоньки! Не вешаем носы! Пока мы их, а не они нас хоронят. Надо ж понимать, что живы мы. Живы! Давай-давай, сердешные, плотнее укладывай. Присыпайте известью, присыпайте. И сверху землицей. Наша землица, родная. Она и укроет, и сохранит. А коли суждено нам всем в нее полечь, так на то, значит, воля судьбы. Все одно из нее, родной, вышли мы и в нее, родимую, и ляжем.

Покрикивая и подсказывая, она одна руководила двумя большими группами женщин – заключенных лагеря, которые почти закончили эти своеобразные похороны. Она не заметила, как сзади тихо, беззвучно усмехаясь, подошли усташи. Бранко Вёрёш улучил момент, когда Людка, стоя спиной к нему, оказалась на самом краю оврага и оттуда показывала, куда переложить последние тела. Он размахнулся и с силой пнул ее в спину ногой. На его удивление Людка от мощного удара не упала, а развернулась от этого пинка вокруг себя.

— Ах ты ж, гад! – выкрикнула она и плюнула в сторону удивленного и оттого еще больше разозленного надсмотрщика.

— Биться решил, подонок? Ну давай-давай, иди ко мне! Я тебя приласкаю. – Широко улыбаясь, она двинулась прямо на хорвата.

Тот, не ожидая такого поворота, суетливо выдернул из-за пояса дубинку и изо всех сил саданул женщину. Она же ловко и совсем легко уклонилась от удара и через мгновение схватила его в свои мощные объятия. Развернулась на пятках и швырнула совершенно опешившего охранника в яму. Тот неуклюже шлепнулся в самую середину и попытался вскочить на ноги, но тут же провалился по пояс меж присыпанных землей и известью тел. Он взвыл и начал вовсю крыть ругательствами Людку и весь белый свет: