Книга Лёнька. Украденное детство, страница 99 – Павел Астахов

Ведро воды, предназначенное для вагона, в который попали Акулина с сыном, досталось нести ей. Часовой у трапа просто ткнул в нее пальцем и указал на стоящую возле колес емкость. Лёнька пытался помочь ей и придерживал ведро с другой стороны за ручку и облезлый металлический бок, чтобы не пролить ни одной драгоценной капли. Неделя, прожитая в яме, где вода подавалась дважды в день из шланга, научила их быть бережливыми. Лёнька вцепился в железную дужку и тащил ведро с живительной влагой, как вдруг вновь увидел под ногами раздавленные ягоды крыжовника, а рядом запекшуюся темную кровь и разбитую седую голову лежащего под колесами вагона человека в красивой белой форме… Он закусил губу и аккуратно обошел труп железнодорожника. Слезы горячей струйкой потекли по щекам.

Солдаты, стоявшие возле вагонов, подгоняли, подсаживали, подталкивали женщин и детей, пересчитывая их по мере погрузки. Как только тридцатый человек взбирался по деревянному трапу в вагон, двери задвигались, засов вставлялся в пазы, и подошедший фельдфебель пломбировал его. Немецкая пунктуальность требовала строгого учета и соблюдения всех приказов. Как и заявил он в разговоре с гауптшарфюрером, теперь эти бабы и ребятишки были вовсе не свободными советскими гражданами и даже не пленниками фильтрационного лагеря, а собственностью германского фюрера, превратившего их в безмолвных и бесправных рабов…

С грохочущим хрустом, звенящим лязгом и отвратительным скрежетом задвинулись двери вагона, набитого людьми. Глаза привыкали к темноте, которую можно было потрогать и даже понюхать. Всё потому, что мгла, поглотившая загнанных внутрь женщин и детей, отвратительно смердела навозом и коровьими испражнениями и состояла не только из миазмов, но и из поднятой пыли, шершавых грязных стен, заваленного гниющей вонючей соломой пола и сбившихся в кучу перепуганных людей, еще вчера бывших свободными и вольными крестьянами «самой прекрасной Страны Советов».

— Бабы, давайте как-то распределимся! – подала голос одна из матерей. Кто именно, в этой сумеречной людской толчее было не понять.

— А как же тута распределиться-то? – отозвались из самой середины.

— Ой! Ведро, ведро не опрокиньте, бабоньки! – Лёнька услыхал голос матери, которая присела и обнимала драгоценную емкость, оберегая ее от опрокидывания в этой толчее и суете.

— А ну, давай крайние по пять человек и те, кто с детьми, шагайте в сторону стенок, пока не упретесь! – предложил голос помоложе.

Произошло какое-то движение, и глаза, постепенно начинавшие различать силуэты отдельных людей, уже видели, как вдоль трех стен выстроились мамки с детками. Слабый мутный свет проникал только через два забитых стальными листами с узкими прорезями окошка, расположенных под самой крышей вагона. Центр вагона сразу же опустел, так как все в него посаженные уже разошлись по бокам. Тот же голос, но теперь из угла продолжал:

— Граждане, теперь попробуйте каждый определить себе место возле стенки так, чтоб спиной к стене, а ноги вперед в центр вытянуть. Поскольку, похоже, нам Гитлер перин и кроватей не приготовил, придется усаживаться на солому.