Книга Форма сохранена, страница 47 – Ярослав Кирилишен

Колокол смолк.

Он ответил не сразу. Но когда заговорил, то простыми словами. Честными. Страшно честными.

— Всё, — он повернулся к Антону. — Вера скрывает всё, что человек не должен знать. Всё, что может его сломать. Вера — это плотная повязка на глаза. Не чтобы обмануть, а чтобы спасти.

Антон слушал и впервые ощущал, что ему действительно страшно.

— Мир слишком сложен, Антон. Он не добрый. И не злой. Он устроен так, что истина… Она не для нас. Люди не выдерживают ее.

Антон сглотнул.

— Я… видел, как она смотрела на меня. Как будто… знала, кто я.

Лоренце тихо кивнул.

— Она знает. Форма всегда знает тех, кто из родовой линии. Она знает, что вы дошли до конца. Она знает, что вы будете выбором.

Антон сжал руки.

— Я хочу понять, что она такое.

Лоренце вздохнул.

— Нет, вы не хотите. И я не хочу, чтобы вы понимали. Но вы уже на пути.

Он чуть нагнулся, голос стал глубже:

— Есть сущности, которые обитают рядом с миром, но не принадлежат ему. Они не боги. И не демоны. Они — ответ. На человеческий страх. Когда человек стоит перед смертью и молится… не всегда Бог отвечает первым. Иногда то, что слышит быстрее.

Антон покрылся холодом.

— Форма приходит туда, где есть боль. Где есть край. Где есть момент, когда человек готов на всё ради спасения. И она дает. Но не даром.

— И что мне теперь делать? — тихо спросил он.

Лоренце смотрел на него долго.

— Теперь вы должны поехать в Прагу. Туда, где всё началось. Чтобы понять свою «цену».

Антон нахмурился.

— Какую цену?

Лоренце опустил взгляд. Долго молчал. И наконец сказал:

— Иногда плата — не тот, кто вызывает чудо. Иногда тот, кто еще даже не родился.

Антон почувствовал, как всё внутри опускается. Мир снова дрогнул. Он понял. Это не было похоже ни на одно из предыдущих видений. Не было толчка. Не было свечения. Не было погружения во тьму. Просто окружающая реальность выгнулась, словно ткань под тяжестью воды.

И Антон провалился…

Белый свет. Ослепительный, как раскалённая сталь. Он ударил Антона так резко, что тот зажмурился. Когда глаза привыкли, то он понял, где находится.

Родильная палата. Старая, не современная, с кафельными стенами, зелеными от времени. Лампы гудят. Пахнет кровью, потом и хлоркой. Слышен чей-то стон.

Низкий. Сдавленный.

Антон сделал шаг. Пол под ногами холодный, липкий. Он взглянул вниз и увидел тонкую полоску крови, тянущуюся от стола к стене. Ему захотелось закрыть глаза. Но он не мог. Форма всегда показывала то, что хотела.

У стола стоял врач. Лицо под маской серое, уставшее. Он держал в руках крошечного новорожденного, еще не полностью очищенного от крови.

— Держите… — сказал врач кому-то за кадром. — Ребенок дышит… дышит…

И тут Антон увидел женщину на столе. Ее волосы прилипли к вискам. Пальцы вцепились в простыню так, что костяшки побелели. Глаза закрыты.

Антон подошел ближе. Слишком близко. Женщина повернула голову. И он увидел ее лицо. Это была Агата. Живая. Измученная. Плачущая не от боли, а от какого-то древнего первородного ужаса. Антон хотел закричать, но звука не было.

Антон наклонился над ребенком. Развернул его чуть, чтобы взглянуть на лицо и увидел то, чего не должен был видеть. На коже младенца появился аккуратный черно-алый круг. Печать. Та самая. Тот же символ, что на его ладони. Крошечная, идеальная. Как метка на кукольном фарфоре.