Книга Форма сохранена, страница 56 – Ярослав Кирилишен

Не появилось.

Она набрала новое сообщение: «Ты как?» и остановилась. Удалила. Слишком обычно. Слишком похоже на все предыдущие вопросы, на которые он отвечал уклончиво или с задержкой. Вторая попытка: «Мне тревожно». Она смотрела на экран несколько секунд, потом тоже стерла. Это уже было бы требованием. А она пока не хотела требовать. Ей хотелось, чтобы он сам почувствовал необходимость ответить.

Агата отложила телефон и пошла в ванную. Умыла лицо холодной водой. Посмотрела на себя в зеркало дольше обычного. Лицо казалось знакомым, но не своим. Слишком собранным для такого внутреннего напряжения. Когда она вернулась на кухню, телефон всё еще молчал. И в этом молчании было что-то неправильное. Не потому, что Антон обязан быть на связи. А потому, что молчание совпадало с ощущением в квартире. С плотным воздухом. С тем, как день незаметно перешел в ночь.

Она вдруг испугалась.

«А если он не сегодня ответит? Не потому, что не хочет. А потому, что не может», — мысль возникла внезапно и сразу показалась лишней, чрезмерной. Агата попыталась оттолкнуть ее, но та уже пустила корни.

Телефон снова завибрировал. На этот раз долгожданное сообщение. Агата схватила его слишком резко, пальцы соскользнули по экрану. Сердце билось так, что стало трудно дышать.

Она открыла сообщение:

«Я вернусь в течение двух дней. Всё объясню. Пожалуйста, будь дома».

Всего несколько слов. Никаких деталей. Никаких объяснений. Но именно это и подействовало. Тревога не исчезла. Тревога сменила форму. Стала направленной. Осмысленной.

Агата медленно выдохнула. Села. Положила телефон рядом, ладонью вниз, будто накрывая его. Теперь ожидание стало другим. Не пустым. Не рассыпающимся. Она осознала: что бы ни происходило, дальше это будет вместе. И это ощущение — не знание, не уверенность — впервые за вечер дало ей опору.

За окном проехала машина, осветив кухню полосой света. И на мгновение Агате показалось, что квартира снова стала обычной.

Но теперь она была уверена на все 100 процентов.

Это ненадолго.

Прага 1666 года дышала так, будто у нее была собственная лихорадка. Зима стояла сухая, без снега, но холод пробирал до костей, как будто ветер проходил не по улицам, а прямо по жилкам города. На всех дверях висели черные кресты — свежие, грубые, мазанные дёгтем. Их рисовали ночью, чтобы не смотреть людям в глаза. Чтобы не слышать, как из-за двери кто-то еще пытается дышать.

Запах на улочках стоял такой, от которого хотелось вывернуть легкие. Смесь уксуса, гари и смерти. Особенно смерти. Смерть в Праге была пахучей, тяжёлой, ощутимой, как туман над Влтавой. Колокола били не по времени, а сигнализировали о новых трупах. Каждый раз, когда повозка с брезентом переворачивала очередное тело в яму у Страговского монастыря, колокол делал три удара в честь Троицы. Сначала их было мало. Потом стало десятки в день. Потом — сотни.

Люди привыкли. Человек привыкает ко всему, если смерть живет рядом долго. Но не он. Не Адам Леван.

Дом Левана стоял у подножия Староместской площади, рядом с аптекой, которая одновременно служила и мастерской, и лабораторией. Под навесом сушились пучки сухих трав: иссоп, ромашка, корень дягиля. Внутри пахло спиртом, уксусом, растертым углем и металлом. Это привычные запахи ремесла, которое в эти годы стало важнее молитв.