Книга Разрушение Формы, страница 14 – Ярослав Кирилишен

Тишина в комнате стала вакуумной, как в самолёте, когда закладывает уши.

— Они ищут того, кого Она «не видит»? — услышал Антон себя. — Шестьсот лет. Как минимум.

— Да.

— А год назад мой сын… — метроном внутри наконец сорвался, — … мой сын стал единственным человеком на земле, который подходит. И если ты, старик, глядящий на мир из римского окна, сумел это понять, то человек, который умеет вскрывать Ей вены и читает Её язык лучше тебя…

Он не договорил. В голове промелькнуло. «Оба дня мне не нравятся. И вчера, и сегодня». Вчерашний Голос Агаты, из телефона, — ударил его поперёк всей римской комнаты. Слишком звонкий голос, каким она сказала «всё в порядке». Антон резко встал так, что стул опрокинулся.

— Дай телефон. Мой не берёт ваш этаж, ты сам говорил, у вас тут глушилка, дай телефон, Лоренцо, быстро.

Гудки шли долго. Антон успел досчитать до девяти, он поймал себя на том, что считает, как сын.

— Алло?

— Это я. Слушай меня и не говори «всё в порядке». — Он держал трубку двумя руками. — Вчера. Что было вчера, Агата? Ты сказала, что «оба дня мне не нравятся». Я в Риме, я могу только слушать, поэтому — говори.

Пауза была короткой. Потом Агата заговорила. Заговорила ровно, быстро, как отчитываются врачи на пятиминутке, и от этой её собранности Антону стало страшнее, чем от любых слёз.

— Вчера на площадке с Адамом заговорил незнакомый мужчина. Три минуты, может, меньше. Я подняла глаза от телефона, а он стоит у корабля на детской площадке. Обычный, в куртке, я бы не заметила… Антон, я заметила, потому что Адам с ним разговаривал так, как разговаривает только с тобой. Я быстро побежала к ним, но он успел скрыться. Не ушёл. Я проверила потом все выходы, там два выхода. Исчез.

— Что он сказал Адаму?

— Адам говорит, что мужчина разговаривал с ним о корабле на площадке. — Пауза. — Он врёт, Антон. Он врёт мне в глаза так же, как ты, — из любви. У вас даже выражение лица при этом одинаковое.

Антон закрыл глаза. В трёх метрах от него стоял Лоренцо и не делал вид, что не слушает, — слушал, старый разведчик, и мрачнел с каждой секундой.

— Собери сумки, — сказал Антон. — Себе и ему. Никакой школы завтра. Я вылетаю сегодня, ночью буду дома.

— Антон. — Голос жены впервые дрогнул. — Это ведь не…? Это снова… то?

— Я не знаю, что это. — Полуправда номер сто. — Я знаю, что я вылетаю. Запри дверь и не открывай никому, кроме меня. Никому, Агата. Даже тем, кого знаешь.

Он положил трубку. Лоренцо уже писал что-то на листке, который появился на пустом столе за весь разговор.

— Борт ордена уже готовят в Чампино, взлёт через два часа, — сказал он, не поднимая головы. — В Париже вас встретят мои люди. Настоящие мои, проверенные лично, список из четырёх имён, остальным не верь, даже если покажут все пароли. С этой минуты у твоего дома будет пост.

— Твой пост стоял у моего дома год, — сказал Антон. — Он не увидел человека, который вчера три минуты разговаривал с моим сыном посреди детской площадки.

Лоренцо перестал писать.

— Да, — сказал он тихо. — Не увидел.

Антон взял конверт со стола, задержался в дверях. Старик сидел под лампой. Сейчас он выглядел маленьким, очень старым, с непочатой граппой. Лоренцо смотрел на него снизу вверх, и во взгляде его было то, чего Антон не видел у него никогда. Он ждал удара. Не фигурально. Он написал ту записку всерьёз.