Книга Разрушение Формы, страница 15 – Ярослав Кирилишен

— Я не ударю тебя, Лоренцо, — сказал Антон. — Тебе было бы легче.

И вышел.

* * *

В Париже, в съёмной квартире, где из мебели были три стула и карта города на стене, Пьер докладывал стоя.

— Контакт длился две минуты десять секунд. Мягкий, на людях, как заказывали. — Он говорил сухо, по-военному, но Тарик слышал под сухостью то, что не вписывают в рапорты. — Учитель, я работал с детьми в четырёх странах. Я был готов к семилетнему, но там не было семилетнего.

— Поясни.

— Адам распознал меня раньше, чем я подошёл к нему. Он видел всех взрослых на площадке, выходы, кто чей родитель. Он определил, что я «не чей-то папа», за первые тридцать секунд. Он не испугался, а внёс меня в свой список. — Пьер немного помедлил. — И ещё. Когда я сказал про «особенный», то он не спросил «почему я». Обычно все люди спрашивают «почему я». Он спросил: «откуда ты знаешь». Понимаете разницу? Он давно знает, что особенный. Он проверял, кто ещё в курсе.

Тарик стоял у карты. Париж лежал перед ним паутиной улиц.

— Что ты успел ему сказать? — спросил он.

— Наш разговор закончился на фразе «и скоро ты сам всё увидишь», учитель. Потом мать меня заметила и мне пришлось удалиться.

— Хорошо. — Тарик коснулся карты. — Ему семь. Ему нельзя обещать. Ему можно только показать и спросить.

Амели, сидевшая на третьем стуле с закрытыми глазами, открыла их:

— Отец вернулся. Сел час назад, борт ордена. У дома с полуночи пост. Четверо профессионалов от ордена. Работают чисто. Окно закрылось, Тарик. Следующего мягкого контакта не будет. Теперь либо через них, либо никак.

— Знаю. — Тарик отвернулся от карты. Лицо у него было спокойное — то страшное спокойствие, которое появлялось перед каждой точкой на карте. — Никаких «через них». Никаких агентов, никаких площадок. Довольно.

— Что готовить?

— Ничего. — Он снял с вешалки серое пальто. — Я пойду сам. Днём. К двери. И позвоню в звонок.

Амели встала:

— Они возьмут тебя на пороге.

— Не возьмут. — Тарик надел пальто. — Человек, который хочет украсть ребёнка, не звонит в дверь. Я приду при родителях, при их посте, при их ордене и попрошу разрешения поговорить. Правда — единственное, чего никто из них не ждёт. — Он остановился в дверях и добавил, уже не Амели, а себе: — И единственное, что у меня есть.

* * *

Лоренцо спустился в архив за полночь. Он знал, что застанет там свет, поскольку Бартоломео давно не спал по ночам. В таком возрасте сон становится короткой формальностью. Монах сидел, как всегда, в дальнем конце длинного стола, под зелёной лампой, с лупой, которой почти не пользовался. Она была, скорее, уступкой врачам, а не глазам.

— Он улетел? — спросил Бартоломео, не оборачиваясь.

— Улетел.

— Лоренцо. Я пришёл сюда мальчиком при магистре Верчелли. Я пережил четырёх магистров и готовлюсь пережить пятого. Не обижайся, это статистика, а не угроза. — Он сложил руки. — Каждый из вас в первый месяц после сейфа ходил одинаково. Как человек, которому положили камень в карман и велели не менять походку. Я шестьдесят лет смотрю на эту походку. А вчера ты попросил меня рассказать про «тех, кто разрывает» и слушал мой ответ не так, как слушают обычную историческую справку. Ты сверял. — Бартоломео чуть улыбнулся. — Я не знаю, что лежит в сейфе, магистр, но я знаю, что оно про мальчика Леванов. Это было написано на тебе с той минуты, как ты вернулся из Парижа год назад.