Книга Разрушение Формы, страница 41 – Ярослав Кирилишен

— Вас двадцать четыре, — сказал мальчик. — Четыре группы по шесть. Ещё двое стоят снаружи, за чертой, там, где начинаются птицы. Я слышал, как вы шли. Вы ходите тихо, и вас много, но у стены вас выдали сухие листья.

Кто-то из бойцов за спиной Росси издал звук, который в рапорте пришлось бы записать как смешок.

— Адам Леван? — спросил Росси, хотя спрашивать было незачем.

— Да. А вы от дяди Лоренцо или от других?

Вопрос был задан буднично, как спрашивают, из какого ты класса, и Росси, двадцать шесть лет отвечавший на вопросы только по форме, вдруг обнаружил, что не знает ответа. Приказ согласован с управлением итальянской полиции, которая выдала ордер на арест Тарика. Инструкцию по приоритету безопасности ребёнка, отменяющую всё, надиктовал магистр лично, поверх приказа, и Росси прекрасно понял тогда разницу между документами, просто не стал её формулировать. До этой секунды.

— От дяди Лоренцо, — сказал полковник Росси и этим, как выяснится много позже, выбрал сторону в войне, о которой ещё не знал.

— Хорошо, — кивнул Адам. — Тогда поехали все вместе. Мама ждёт в шестнадцать ноль-ноль, а мама не любит, когда опаздывают. И этих заберите, — он показал ложкой на Тарика, Амели, Марко и старика, — они со мной. Они меня держали, когда я ходил смотреть. Их нельзя арестовывать, они не убегут. Правда? — он повернулся к Тарику.

— Правда, — сказал Тарик.

Росси молчал. По полицейскому протоколу задержания ему полагалось изолировать объект от фигурантов, доложить и ждать. По инструкции магистра ему полагалось обеспечить безопасность ребёнка как приоритет, отменяющий всё. А единственное, что сейчас могло эту безопасность нарушить, это попытка отодрать его от людей, которых он сам назначил своими. Полковник поднял руку и сделал знак, которого не было в уставе, но который поняли все. Отбой захвата, походный порядок.

— Вертолёт поднимает восьмерых, — сказал он. — Полетите со мной. Все. Остальные группы переходят на марш к просеке своим ходом. — Он посмотрел на Тарика, и в его голосе впервые прозвучало что-то, кроме устава: — В Пномпене вас будут ждать уже люди совета. Вы это знаете?

— Знаю, — сказал Тарик, поднимаясь и буднично отряхивая колени, как дачник. — Потому и лечу с вами, полковник. Лучшее место сейчас для меня находится рядом с тем, кого нельзя тронуть.

Адам тем временем сам старательно сложил одеяло и протянул его Амели. Потом задрал голову к Росси:

— А можно мне к окну? Я в вертолёте не летал. Хочу посчитать, сколько у реки поворотов.

* * *

Зал прилёта аэропорта Пномпеня пах керосином и цветами. У колонны продавали гирлянды из жасмина, и Агата полчаса смотрела на них, не видя.

Они прилетели за четыре часа до срока. Лоренцо выбил им орденский борт, с теми же серьёзными людьми, только теперь серьёзные люди смотрели на Леванов не как на охраняемых, а как на нечто среднее между потерпевшими и подозреваемыми. Семья, добровольно отдавшая ключ. Агате было всё равно. У неё внутри четвёртые сутки работал один-единственный прибор. Счётчик. Часы до шестнадцати ноль-ноль. Потом минуты.

Кроме личной охраны она заметила и других. Шестеро у выходов, двое у стойки, все в штатском, все с одинаково никакими лицами. Люди совета. Антон тоже их увидел. Они с Агатой не сказали об этом друг другу ни слова, только он взял её за руку, и они так и простояли последний час.