Книга Разрушение Формы, страница 59 – Ярослав Кирилишен

— А орден… — Лоренцо не договорил.

— А орден тысячу лет добросовестно сторожил надзирательницу, принимая её за владелицу. — Вайднер аккуратно стёр с доски столбцы — все, кроме трёх слов в рамке. — Не казните себя, магистр. Она и сама, судя по всему, не афиширует своего положения. Возможно, ей запрещено. Возможно… — он сделал паузу, — ей не хочется это делать. У смотрящих за этажом бывает особая гордость, я знавал таких в других тюрьмах.

Он повернулся к комнате и хлопнул в ладоши один раз, по-хозяйски:

— Общая часть окончена. Прошу всех вниз, экономка подаст кофе. Месье Леван, вас я попрошу остаться. Остаток товара оплачен лично им и будет выдан лично ему. Не спорьте, Аль-Фахри, — вы своё получили и три слова в рамке стоят больше всей вашей дороги.

Когда дверь закрылась, Вайднер тяжело сел, медленно по-стариковски, и Антон вдруг увидел, чего стоил ему этот спектакль.

— Теперь без публики, — перешел на доверительный тон Вайднер. — Вы хотели понять, почему она вела вашего сына к двери. Отвечаю. Посмотрите на это глазами той, у которой в реестре завелась «дыра». «Дыра» растёт, ходит в школу, задаёт неправильные вопросы. Рано или поздно «дыру» заметит не только она. Но и тот, кто сверху и кому идёт рента. Тот, кто «навесил» дверь. И, возможно, когда он это заметит, то обязательно спросит с неё. Форма не ведет охоту на вашего мальчика, месье Леван. Она пытается… — он поискал слово в своём банковском словаре и нашёл, — провести его по книгам. Легализовать. Втянуть внутрь, привязать, оформить. И обязательно успеть это сделать до ревизии. Страх, который я вижу в её задокументированных сделках за последний год, — это не страх перед мальчиком. Это страх должника перед суровым аудитом.

Антон сидел неподвижно. Кусочки снов, дверь, голос мамы, «она торопится, она боится». Всё постепенно складывались в узор, от которого хотелось встать и немедленно лететь в Рим.

— «Не открывай», — произнес он медленно по буквам. — Ева знала… знает.

— Я думаю, что те, кто внутри, видят больше нас, потому что они стоят у самой стены. — Вайднер кивнул. — За той дверью не свобода и не она сама. За той дверью лежит лестница наверх. И тот, кто откроет её изнутри реестра, останется в реестре навсегда. Что и случилось с Евой. Этот момент наблюдал Адам. А тот, кого в реестре нет… — он развёл руками, — тот, возможно, поднимется незамеченным. Понимаете теперь, что у вас за сын, месье Леван? Он не ключ к её двери. Он ключ к той, что над ней.

В комнате стало слышно, как внизу, двумя этажами ниже, звенят чашки.

— Чего вы хотите, Вайднер? — спросил Антон тихо. — Вы отдали это всё Культу, ордену, мне. Вы никогда ничего не отдаёте без цены, я видел ваш прейскурант в деле. Назовите.

Старик долго молчал. Потом улыбнулся и впервые за год, за оба их разговора, за всё досье, улыбка не имела маски игрока.

— Когда ваш сын доберётся туда, куда доберётся, а он доберётся, мой прогноз достаточно точен, то правила изменятся. Не спрашивайте какие. Не знаю, это его партия. Но при любом исходе появится… окно. Короткое. Первое и, возможно, единственное. — Он посмотрел Антону в глаза. — Я хочу одно место в очереди, месье Леван. Одну сделку по новым правилам. Первую. Это вся моя цена за много лет исследований, за сегодняшний вечер и за всё, что я ещё для вас сделаю.