Книга Разрушение Формы, страница 56 – Ярослав Кирилишен

— Ты ей веришь?

— Я её должник, — признал Антон. — Дважды. Это надёжнее веры.

Марко, всю дорогу молчавший над своими записями, поднял голову:

— Расскажите о Вайднере. Оба. Я знаю его только по досье и по рассказам Тарика, но вы, — он посмотрел на Антона, — вы видели его наедине, и при прямом общении с Формой. Досье точно не сможет такого передать.

Антон ответил не сразу. Год он старался не вспоминать события в пражской часовне не из страха, а скорее из брезгливости памяти. Увидев однажды подобные сцены, чувствуешь себя подсмотревшим чужую казнь.

— Он не злодей, — начал он наконец. — Истинные злодеи из книг хотят зла, а он не хотел ничего, кроме «выигрыша». И я уверен, что он не раскаялся. Не верьте этому слову, если услышите. Он игрок, у которого отняли доску. Год назад я видел, как это произошло. При мне человека вычеркнули из единственной игры, которую он считал достойной себя. — Антон повернулся к Марко. — Поэтому запомните оба главное. Бойтесь не его лжи. Лгать ему теперь скучно, слишком просто. Бойтесь его скуки. Если Вайднер зовёт нас в Прагу, то значит, он придумал себе новую доску. И я очень хочу понять, какую, до того, как мы снова попадём на неё в качестве фигур.

* * *

Дом стоял на Малой Стране, в переулке, где брусчатка еще помнила императоров. Три этажа, облупленная лепнина, зелёная дверь без таблички. Маркус жил тихо, но как отметил Антон, не бедно и не прячась. Своё «изгнание» он обставил, как обставляют шикарный кабинет.

Они не успели даже позвонить. Дверь открылась сама, и за ней стояла пожилая экономка с лицом человека, которому платят в том числе за отсутствие вопросов. Она тактично уступила дорогу, пропуская гостей в прихожую.

— Херр Вайднер ожидает вас наверху, — произнесла она автоматически с явным баварским акцентом. — Он просил передать, что он рад всем собравшимся.

— Всем? — переспросил Лоренцо.

Антон уже не слушал. Он смотрел на старую, венскую вешалку из тёмного дерева, стоявшую на гнутых ножках, где рядом с хозяйским кашемировым пальто висели ещё два. Женский тёмный плащ без примет и серое мужское пальто с поднятым воротником. То же самое, которое Антон в последний раз видел в собственной гостиной на человеке, который спокойно пил чай в его кресле и предлагал его сыну посмотреть на изнанку мира.

— Тарик здесь, — выпалил он.

Сверху, с лестницы, раздался спокойный, чуть насмешливый голос, звучавший с той особой акустикой, какая бывает у людей, привыкших, что их слушают:

— Разумеется, здесь, месье Леван. Поднимайтесь. Неужели вы думали, что я продам такой спектакль дважды по частям?

Кабинет занимал весь верхний этаж. Кабинет человека, который «проиграл всё», кроме привычек. Ни одной лишней вещи. Стол, кресла, старая, университетская грифельная доска на колёсах, исписанная и стёртая до серого тумана. Книги с затёртыми корешками, похоже, не предназначались для гостей. За окном лежали пражские крыши, и Антон отметил, что шторы оставались раздвинутыми во всю ширь. Человек, которого не видит Форма, единственный в этой комнате, кто мог позволить себе окна без штор.

Вайднер ждал стоя. Год почти не изменил его. Та же дорогая простота, та же осанка. Изменилось другое, и Антон уловил это сразу, подымая в памяти тот вечер, когда он разговаривал с ним последний раз. Раньше вокруг Вайднера пульсировало специфическое поле. Деньги, власть, привычка входить в комнаты хозяином. Теперь это поле схлопнулось. В центре кабинета стоял пожилой худой человек в вязаном кардигане, и воздух вокруг него оставался пуст, как бывает пуст вокруг очень старых деревьев, под которыми уже ничего не растёт.