Книга Зверь в моем замке, страница 1 – Элейн Торн

Мир этот был стар, как сама память, и люди в нём не были единственными детьми Творца.

На востоке, за пиками Седого Хребта, последние драконы ещё помнили времена, когда их крылья заслоняли солнце, а дыхание плавило камень. В Светлых Лесах, чьи деревья шептались на языке, забытом смертными, эльфийские кланы ткали свою вечную музыку, неспешную и прекрасную, как течение звёзд. Под горами Каменного Предела гномы ковали сталь, что не знала ржавчины, и хранили в глубоких штольнях секреты рунной магии, древней, как само мироздание. А в северных пустынях и в чащобах, куда редко забредали людские охотники, жили те, кого боялись и ненавидели больше всего, — оборотни, или, как они сами себя называли Хранители Леса, дети луны и дикой земли.

Королевство людей Аркендейл, растянувшееся от Морей Тумана до эльфийских границ, пыталось удержать шаткий мир между людьми и нелюдями. Магия здесь не была сказкой для детей — она текла в крови древних родов, ютилась в рунных амулетах, продавалась на ярмарках из-под полы и каралась костром, если инквизиторы Церкви Единого Творца находили её следы. Но полностью выжечь волшебство не мог никто, как нельзя выжечь весну или запретить луне всходить над лесом.

Замок Воронье Гнездо не был красив. Он стоял на северной границе Аркендейла, на скалистом утёсе над Морем Туманов, — угрюмый, серый, сложенный из камня, что казался старше драконьих скелетов. Он не воспарял к небесам изящными шпилями, больше не сиял белизной стен в лучах закатного солнца. Вместо этого он сидел над обрывом, как нахохлившийся ворон, в чьих перьях запуталась вечная скорбь. Ветер, долетавший сюда с севера, пел в его бойницах песню, похожую на плач — протяжный, безутешный, вечный. Местные крестьяне говорили, что в этих стенах поселилась тоска. Почему он таким стал, об этом мой дорогой читатель я расскажу чуть позже.

Лианна родилась здесь двенадцать лет назад, в ночь, когда буря сорвала крышу с дозорной башни, а волны Моря Туманов разбили три рыбацких лодки о скалы. Старухи-повитухи, принимавшие роды у леди Элинор, потом долго шептались, что дитя, пришедшее в мир сквозь рёв стихии, отмечено особой судьбой. Благословением ли, проклятием — поди разбери. Сейчас, в день своего двенадцатилетия, Лианна чувствовала себя скорее проклятой.

Внизу, в главном зале, гремел пир. Он ворочался под сводами, как сытое, пьяное чудовище, — рыгающее, хохочущее, звенящее оловянными кружками и кубками. Граф Корвейский, её отец, восседал во главе длинного дубового стола, и его тяжёлая рука то и дело вздымала кубок, расплёскивая тёмное, как кровь, вино. Он отмечал не столько двенадцатую годовщину рождения дочери — о ней за весь вечер не вспомнили ни разу, — сколько очередной кровавый набег на северные пустыни вдоль границ замка.

Третий день рыцари хвастались подвигами, и каждый их рассказ, точно ядовитое семя, падал в душу Лианны, прорастая там страхом и отвращением. Она стояла на верхней галерее, скрытая тенью колонны, и слушала. Не потому что хотела, а потому что не могла не слышать — голоса были громкими, хмельными, безжалостными.

— …а тот, здоровенный, сиганул через частокол, думал уйти! — басил сэр Годрик, огромный рыцарь с багровым шрамом через всю левую щёку. Он встал из-за стола, раскинув руки, изображая прыжок. — Но мой арбалет быстрее! Болт вошёл ему под лопатку, и он рухнул, как подкошенный бык! А я ему ещё и второй вдогонку — в затылок, для верности!