Книга Зверь в моем замке, страница 122 – Элейн Торн

А потом королева заболела. Это случилось на пятом году его жизни в Верхейме. Морвейна скрывала недуг так долго, как могла, но однажды, когда они остались вдвоём в Лунном Чертоге, она взяла его за руку и сказала:

— Мой век не так долог, как мне хотелось бы. Лекари говорят — год, может, два. Я не боюсь смерти. Я боялась только одного: что умру, не оставив наследника. Но теперь ты здесь, и этот страх ушёл. Остался другой.

— Какой? — спросил Эйнар.

— Ты. Ты — наследник, но ты всё ещё не женат. У тебя нет детей. Если с тобой что-то случится, род Серебряного Плаща прервётся навсегда. — Она посмотрела на него долгим взглядом. — Я знаю, чего ты хочешь. Вернее — кого. Ты говоришь о ней редко, но я вижу. Каждый раз, когда ты смотришь на луну, ты думаешь о человеческой девушке, которая спасла тебя.

— Да, — ответил он.

Морвейна вздохнула.

— Я могла бы предложить тебе принцессу из Аркендейла. Или дочь эльфийского князя. Или гномью владычицу — у них, говорят, женщины крепкие, как скалы. Любая из них укрепила бы трон. Любая принесла бы союз.

— Мне нужна она, — сказал Эйнар.

Королева долго молчала. Потом кивнула.

— Тогда езжай. Вернись к ней. И привези её сюда. Я хочу увидеть женщину, ради которой мой племянник готов отвергнуть полмира.

Он вернулся в Воронье Гнездо. Под видом Чёрного Рыцаря. Он не знал, ждёт ли она его. Не знал, помнит ли. Но он должен был попытаться. Потому что все эти семь лет — через обучение, через битвы, через боль и потери — он шёл к ней. И теперь, когда он стоял перед ней, протягивая алую розу, он знал: путь не окончен. Путь только начинается.

Пир закончился далеко за полночь. Гости разошлись по покоям, музыканты собрали инструменты, слуги погасили свечи и убрали со столов остатки яств. Замок погрузился в ту особую, глубокую тишину, какая бывает только после больших праздников — тишину, в которой ещё слышны отголоски музыки, смеха и звона кубков, но уже чувствуется приближение ночи.

Лианна поднялась в свои покои. Эльза помогла ей снять платье, расплела косы и, заметив, что госпожа необычно молчалива, не стала задавать лишних вопросов — только подбросила дров в камин и тихо вышла. Лианна осталась одна. Она надела простую ночную сорочку, накинула на плечи старую шаль — ту самую, в сине-зелёную клетку, — и села в кресло у окна. Свечу зажигать не стала. Ей не нужен был свет.

Она прокручивала в голове каждое его слово, сказанное во время танца. «Я шёл к тебе все эти семь лет». Она помнила его взгляд — тот самый, из-под опущенного забрала, когда он просил её платок. Помнила, как дрогнуло его лицо, когда он снял шлем. Помнила тепло его руки на своей талии.

И вот — шорох.

Едва слышный, как дуновение ветра. Занавеска у окна колыхнулась, и в комнату, бесшумно ступая, вошёл он. Без доспехов, без свиты, без золотых перстней — только он. В простой тёмной тунике, с распущенными белыми волосами, которые в лунном свете сияли, как расплавленное серебро. Он был таким же, как тогда, в детстве, — и совершенно другим. Выше, шире в плечах, мужественнее. Но глаза — те же. Голубые. Глубокие. Её.

— Лиан, — произнёс он.

И от звука этого имени, произнесённого его голосом, все стены, что она строила вокруг себя семь лет, рухнули разом.

Она вскочила. Хотела что-то сказать — что-то важное, что-то достойное момента, — но слова застряли в горле. Вместо них вырвался всхлип. Она бросилась к нему и уткнулась лицом в его грудь, чувствуя, как его руки смыкаются вокруг неё. Он обнял её — крепко, надёжно, как будто хотел защитить от всего мира. Она слышала биение его сердца — ровное, сильное, — и это было лучшей музыкой на свете.