Книга Развод с альфой. Чайный дом для его молчаливых волчат, страница 14 – Диана Бауэр

Потом я обошла первый этаж.

Не как напуганная женщина, брошенная мужем в дурной дом, а как хозяйка, которой предстояло понять, где у её нового жилища слабые места.

И слабых мест оказалось слишком много.

Задняя дверь на кухне была не просто старая. Её когда-то запирали снаружи. Я увидела следы сразу: две глубокие борозды на косяке, отверстия от снятой железной скобы и царапины ниже ручки. Не свежие, но и не древние. Кто-то упорно скрёб дерево изнутри, словно пытался выбраться и не мог.

Я присела перед дверью, провела пальцами по царапинам и почувствовала, как внутри всё медленно сжимается. Царапины были короткие, неровные. Не от взрослого ножа. Не от когтей большого волка. От маленьких рук, которые нашли что-то острое и снова, снова, снова пытались расширить щель.

— Кто же вас здесь запирал? — прошептала я.

Дом не ответил.

Он только скрипнул где-то в глубине, будто не хотел вспоминать.

На кухонном столе под слоем пыли я заметила круглый след. Маленький, почти игрушечный. Будто там долго стояла чашка. Я подняла свечу выше и увидела под лавкой саму чашку: глиняную, синюю, с отбитыми краями. Она закатилась к стене, и, если бы не огонь, я бы её не заметила.

Я достала чашку.

На боку был грубо выцарапан знак — три короткие линии и маленький полумесяц. Детская рука. Неловкая, но старательная. Такой рисунок мог ничего не значить. Или значить всё, если знать, куда смотреть.

Я вспомнила белую ленту развода с вышитым знаком стаи. Вспомнила чашку на старой вывеске и полумесяц над ней. Вспомнила слова Рейнара: “Дом принял ключи”.

Чайный дом был не просто заброшен. Его будто заставили выглядеть мёртвым.

Кто-то заколотил окно. Кто-то снял наружную скобу с задней двери, но следы оставил. Кто-то не дал крыше рухнуть до конца, оставил сухие дрова, свечи, верёвку. Кто-то то ли прятал здесь детей, то ли держал их взаперти, а потом ушёл, не забрав ни чашку, ни одеяло, ни страх, пропитавший каждую щель.

Я вернулась в главную комнату и остановилась у люка.

— Послушайте, — сказала я, глядя в пол. — Я нашла чашку. Синюю. Она ваша?

Тишина продержалась недолго.

Под половицей раздался еле слышный шорох.

Не ответ. Но знак, что меня слышали.

Я положила чашку на пол рядом с ковриком и отступила на два шага.

— Я оставлю её здесь. И хлеб тоже.

Свой недоеденный хлеб я разломила на три куска, потом вспомнила мелькнувшие тени и добавила ещё сыр, яблоко, которое разрезала дорожным ножом, и деревянную ложку — не знаю зачем, просто она показалась мне нужной. Всё это я положила рядом с чашкой, затем отошла к очагу и повернулась боком, чтобы не давить взглядом.

Внизу долго ничего не происходило.

Я слышала, как в очаге трещит смола. Как на втором этаже поскрипывает старая балка. Как ветер пытается протолкнуться в щели вокруг двери. А потом коврик едва заметно сдвинулся.

Я не повернула голову сразу. Если дети жили страхом, то прямой взгляд мог показаться им приказом.

Половица поднялась на толщину ладони. В щели показались тонкие пальцы. Они быстро схватили кусок хлеба и исчезли. Потом второй. Потом яблоко. Сыр задержался дольше, будто тот, кто тянулся за ним, сомневался, можно ли брать всё.

Я всё же посмотрела.

Из-под пола на меня снова глядел тот мальчик. Он стоял на лестнице так, что видны были только глаза и грязный лоб. Хлеб он держал не для себя. Я поняла это по тому, как быстро он передал кусок вниз, за спину, туда, где ждали другие.