Книга Развод с альфой. Чайный дом для его молчаливых волчат, страница 11 – Диана Бауэр

Тук.

Из-под пола.

Я медленно опустила хлеб на колени.

В доме стало очень тихо, хотя огонь продолжал гореть. Даже ветер за окном будто отступил, давая мне услышать лучше.

Тук… тук.

Не случайный скрип. Не мышь. Не ветка.

Стук был осторожным. Неровным. Словно кто-то маленький и очень терпеливый касался доски снизу костяшками пальцев.

Я встала так медленно, что колени всё равно предательски ослабли. Свеча на стойке дрогнула. Я взяла её, прикрыла пламя ладонью и шагнула к середине комнаты.

— Кто здесь? — спросила я.

Голос прозвучал глухо.

Ответа не было.

Я сделала ещё шаг.

Под правой половицей, ближе к стойке, что-то шевельнулось. Не сильно. Но доска едва заметно приподнялась и тут же легла обратно.

Я присела.

Сердце билось так, что мешало слушать. Я провела ладонью по полу и почувствовала тонкую щель между досками. Одна из половиц была не прибита, а вставлена в паз. Старая тайная крышка. Такие делали в домах на границе, чтобы прятать припасы или письма.

Или детей, мелькнула мысль, от которой стало холодно уже не снаружи, а внутри.

Я поставила свечу на пол, поддела доску пальцами и потянула.

Не вышло.

Снизу раздался быстрый испуганный шорох.

— Тише, — сказала я, сама не зная кому. — Я не трону тебя.

Слова повисли в воздухе.

Я попробовала ещё раз, теперь аккуратнее. Доска поддалась с хриплым скрипом. Из щели пахнуло холодной землёй, пылью и чем-то живым — слабым, тёплым, испуганным.

Под полом была темнота.

Я подняла свечу и наклонилась ниже.

Сначала увидела только узкую лестницу, уходящую вниз. Потом — край серого одеяла. Потом — маленькую руку, мгновенно исчезнувшую в тени.

У меня пересохло во рту.

— Выходи, — сказала я тихо. — Я не из Совета.

Внизу кто-то резко втянул воздух.

Я замерла, потому что поняла: там не один.

В темноте под полом кто-то зашевелился, и через несколько мгновений к краю люка поднялось лицо ребёнка. Худое, бледное, с огромными настороженными глазами. Мальчик лет семи или восьми смотрел на меня снизу вверх и не моргал. Волосы у него были спутаны, на щеке темнела полоса пыли, пальцы крепко вцепились в край лестницы.

За его плечом мелькнула ещё одна тень. Меньше. Ниже. Потом третья.

Я не сразу нашла голос.

— Сколько вас там?

Мальчик молчал.

Только его глаза вдруг скользнули к моему пальцу, туда, где ещё утром было кольцо пары альфы, а теперь осталась пустая светлая полоса.

Он смотрел на неё так, будто эта пустота что-то значила.

Потом медленно поднял руку и приложил палец к губам.

Тише.

И в ту же секунду снаружи, за чёрным окном чайного дома, хрустнул снег под чьим-то осторожным шагом.

Я не сразу поняла, что страшнее: детские глаза в темноте под полом или шаг за окном.

Мальчик продолжал смотреть на меня снизу вверх, держа палец у губ. Он не просил. Не угрожал. Не плакал. В его молчании было что-то куда тяжелее детского испуга: привычка не издавать ни звука даже тогда, когда взрослый человек над тобой стоит со свечой и может решить твою судьбу одним движением руки.

Снаружи снова хрустнул снег.

На этот раз ближе к крыльцу.

Я медленно опустила крышку люка, оставив узкую щель, чтобы не прищемить пальцы тому, кто прятался под полом. Мальчик понял сразу. Отступил беззвучно, только глаза на миг стали шире. За его плечом мелькнула маленькая тень, и кто-то внизу судорожно втянул воздух.