Книга Развод с альфой. Чайный дом для его молчаливых волчат, страница 54 – Диана Бауэр

— Тебя никто не потащит. Сам.

Он смотрел на мою руку долго.

Потом сделал шаг.

Ещё один.

Когда он подошёл, я почувствовала, как холодный мокрый нос коснулся моих пальцев. Легко. Почти невесомо. А потом Ран вдруг ткнулся мордой в мою ладонь и застыл.

Не доверился. Нет. До доверия было далеко.

Но выбрал мою руку вместо чёрной нити.

Этого хватило, чтобы я едва не расплакалась прямо в снегу.

В доме Ная уже держала у двери старое покрывало. Девочка стояла за её спиной, бледная, с зажатыми у груди руками. Малыш выглядывал из-под стола, прижимая к себе банку и лоскутного медведя. Когда Ран вошёл, он не бросился к очагу. Он остановился у порога, будто не был уверен, что имеет право переступить.

Дом решил за него.

Под порогом тихо щёлкнуло. На доске, где вчера я не замечала ничего, проступил слабый знак: маленькая звезда рядом с полумесяцем.

Ран опустил голову и вошёл.

Старший закрыл за ним дверь.

Ная завернула меня в другое покрывало, ругаясь шёпотом так, чтобы не пугать детей. Я села у очага, зубы стучали от холода, но внутри было странно горячо. Ран лежал у стены в зверином облике, укрыв морду лапами. Старший сидел рядом. Девочка подползла ближе к ним, но не касалась. Малыш всё же вылез из-под стола и поставил рядом с Раном свою жестяную банку.

Не отдал. Просто поставил рядом.

Это было почти чудом.

Через час Ран сменил облик.

Я не видела самого перехода. Старший закрыл его покрывалом, девочка отвернулась, Ная тоже. Я смотрела в огонь, потому что поняла: некоторые вещи дети должны переживать без чужих глаз. Когда покрывало зашевелилось, у стены сидел уже не волчонок, а мальчик лет пяти или шести. Худой, с серыми спутанными волосами, белым пятном на груди — теперь уже не шерстью, а светлой прядью на коже у ключицы, где темнел знакомый лунный знак. Глаза у него были те же. Испуганные. Очень тихие.

Он не говорил.

Но когда Ная подала ему чашку с тёплой водой и кусочек лепёшки, он взял сам.

Старший смотрел на него так, будто боялся моргнуть.

— Ран, — сказала я, не приближаясь. — Теперь я знаю твоё имя.

Он поднял глаза.

Не улыбнулся. Не кивнул.

Но пальцы на чашке разжались чуть-чуть.

После этого дом действительно начал оживать.

Не сразу и не красиво, как в сказках, где стоит взмахнуть рукой — и пыль исчезает, окна сияют, а в очаге пляшет весёлый огонь. Нет. Наше оживание пахло мокрой шерстью, подгоревшей лепёшкой, золой, сырыми половицами и холодной водой из колодца. Оно шло через кашель Наи от пыли, через мои замёрзшие колени, через старшего, который наконец позволил себе сесть не у самого люка, а у края лавки, через девочку, которая не закрыла уши, когда на улице хлопнула ставня.

К полудню мы поставили самовар.

Он долго сопротивлялся: кряхтел, шипел, выпускал тонкие струйки пара не там, где надо, и Ная заявила, что у него характер хуже, чем у Берта. Малыш под столом тихо хмыкнул. Совсем тихо, почти случайно, но мы обе услышали. Ная замерла с тряпкой в руке, а я так резко посмотрела в чашку, будто там было что-то важное, лишь бы не спугнуть этот первый почти-смех.

— Вот видишь, — сказала Ная самовару, продолжая тереть его бок, — над тобой уже смеются. Так что веди себя прилично.

Малыш спрятал лицо за банкой.

Но плечи у него дрогнули ещё раз.

Ран сидел ближе к двери под лестницей и всё время прислушивался. Он не ел с жадностью, как малыш. Не проверял всё, как старший. Не вздрагивал от звуков, как девочка. Он словно всё ещё был наполовину снаружи: готовый в любой момент стать тенью, зверьком, следом на снегу. Но когда я проходила мимо, он больше не отодвигался так резко. Это тоже было шагом.