Книга Чужая стезя, страница 33 – Михаил Тут

До этого всё было просто. Относительно просто. За мной идут, потому что я Святослав Мерович. Последний отпрыск рода, который кому-то мешает считать дворы, кровь и долги. А Микула — проводник и одновременно тело, которое нужно довести до цели живым. Случайный, временный попутчик, не более. Оказывается, тут далеко не все так однозначно.

— Повтори, — сказал я.

Лютша всхлипнул.

— Княжич ваш. Мальчик — не ваш. Так сказал. Я слышал.

Микула стоял белый, как снег.

— Почему? — спросил он.

Лютша посмотрел на него и тут же отвёл глаза.

— Не знаю.

— Врёт, — сказал Микула.

Он провёл пальцами по груди, где лежал моток дедовой нитки.

— Что ещё? — спросил я уже зеленого от боли молодого парня, которому просто не повезло угодить именно в этот поисковый отряд.

— Он сказал... — Лютша сглотнул. — Если мальчишка пойдёт в Ляды, не мешать. Ляды сами спросят. Если выберет тропу — значит, сам пошёл. Поэтому мы и пошли сюда. Остальные не поверили… не поверили что сюда можно по доброй воле…

Чужой узел. Красная нитка. Овраг. Выбор. Значит, это сделал серый.

У меня похолодело под рёбрами.

— Нас вели не сюда, — сказал я.

— Меня, — сказал Микула. – Меня вели. И все еще ведут.

Он указал рукой на что-то у дерева.

На краю просеки, за спиной Лютши, снег был чистым. Почти. У самой ольхи темнел одинокий босой след. Черты побрал эту их средневековую мистику.

Я заставил себя смотреть на пленного.

— Кто был человек с печатью?

— Не знаю! Лицо под капюшоном. Голос тихий. Борята называл его “господин”. Не по имени.

— Говор?

— Не сновский. Чище. Как при больших дворах. Может, Чернигов. Может, оттуда. Я не знаю!

Чернигов. Память Святослава шевельнулась сильнее. Пиры. Резкие взгляды. Родичи, которые улыбаются слишком искренне. Материнские пальцы на плече: не говори лишнего.

Лютша плакал беззвучно.

— В Мерове, — прошептал он, — уже твой стол делят. А кто плакал — тех быстро молчать учат.

Пленный. Враг. Участник. Не невинный. Не случайный. Не тот очкарик с мамиными деньгами из прошлой жизни. Этот держал коней, пока договаривались убить Святослава. Этот пришёл в засаду за долей.

В расход его.

— Не становись тем, чем пахнешь, — тихо сказал Микула.

Я замер.

Нож остановился у горла Лютши. Кровь ползла по лезвию. Знак горел и ждал пищи. Лес молчал.

— Что?

— Не становись тем, чем пахнешь.

Микула стоял в двух шагах. Белый, злой, с перекошенным плечом. И сам будто испугался своих слов. Но назад их не забрал.

— Горыня сказал?

— Нет.

— Сам придумал?

— Само вырвалось.

Я убрал нож.

Лютша обмяк, будто из него вытащили все кости. Знак обжёг напоследок и стих. Я сел в снег рядом с пленным и несколько секунд просто дышал.

Один вдох. Второй. Третий.

Во рту всё ещё стоял вкус крови.

— Ты думаешь, я хороший? — спросил я.

— Нет, - ответил Микула.

— Правильно.

— Но ты можешь не стать хуже.

Я вытер нож о снег и убрал. Потом связал Лютшу крепче: руки за спину, ноги отдельной петлёй, ремень через пень. Не намертво. Но быстро он не выберется. Особенно со сломанными пальцами.

— Он выживет? — спросил Микула.

— Если очень захочет. Если подельники не бросят. Если повезет.

— А если нет?

— Значит, не судьба.

— Это почти убийство.

— Нет. Убийство — это когда режут горло. А это – шанс выжить.

Микула опустил глаза.

Мы забрали всё, что могли унести: сухари, огниво, вяленое мясо, второй нож, топорик рыжего, ремешки, флягу с кислым запахом. Я взял трофейную сулицу, от старой, треснувшей отломал наконечник и тоже его забрал. Не нужно оставлять врагу даже плохого оружия.