Книга Чужая стезя, страница 1 – Михаил Тут

Меня зовут Всеволод Георгиевич Туманов, и последние полгода я жив только по документам.

Я лежал в больничной палате и смотрел в потолок. Потолок белый, с трещиной в углу. В ней живет паучок и мы с ним почти друзья. Трещина напоминала карту страны, в которой я теперь живу. Страна называется Республика Доживания. Столица — Койка. Население — я, паучок и пыльный фикус у окна.

Фикус выглядел бодрее меня. У иногда шевелятся листья, а я полностью неподвижен. Врачи называют моё состояние «тяжёлым, но стабильным».

Стабильность в том, что я стабильно хочу сдохнуть.

Не из-за боли. К боли, как выяснилось, человек может привыкнуть. Не смириться — смирение придумали те, кто смотрит со стороны, — а именно привыкнуть. Как к вони в подъезде или к шуму стройки за окном. Как к новостям из телека или интернета, после которых хочется помыть руки с мылом.

Я хотел сдохнуть из-за тишины.

Марина больше не звонила и не спрашивала: «Ты опять задерживаешься? Варя больше не присылала фотографии тупых котов с подписью: «Пап, это ты утром». Кирилл больше не бурчал из комнаты, что я ничего не понимаю в нормальной музыке. Они погибли сразу.

Так и написано в протоколе. Сухо, удобно, без подробностей: «Погибли на месте».

На деле то место было мокрым от дождя и крови. Машина лежала в кювете, как раздавленный жук. В воздухе стоял запах бензина, палёной резины, горячего металла и чего-то мясного, непоправимого. Осколки стекла блестели на асфальте. Куртка Кирилла валялась у обочины и была испачкана красным.

Я видел это. Недолго. Потом организм проявил запоздалую гуманность и выключил мне свет. Жаль, не насовсем.

Проснулся я уже в больнице. Узнал, что выжил в страшной аварии и врачи сотворили настоящее чудо. Первые несколько секунд даже радовался.

Потом мне рассказали про семью. С тех пор я и лежу. Слушал капельницу, шаги в коридоре, чужие стоны за стеной и собственное дыхание. Сон приходил плохо. Зато память никак меня не оставляет. Сойти бы с ума уже скорее.

Парализованному человеку память заменяет прогулки. Лежишь, смотришь в потолок — и ходишь по прошлому, как по тёмному двору, где за каждым углом кто-то отрезает ножом определённость от несбывшегося.

Чаще всего я возвращался к отцу. Мне было десять, когда он ушёл на работу и не вернулся.

Тогда было обычное утро. Кухня, запах яичницы, мать ругается, что он опять не надел шарф. Отец смеётся, целует её в висок, треплет меня по голове и говорит:

— За мужика в доме остаёшься, Севка!

Я тогда надулся от важности. Мужик в доме. Десять лет, коленки в ссадинах, в голове ветер, зато мужик.

Вечером пришли двое. Один участковый. Второй — какой-то начальственный, с тяжёлым лицом. Мать открыла дверь, и я сразу понял, что-то плохое случилось. Дети такие вещи понимают раньше слов. По тишине. По тому, как взрослые вдруг перестают быть взрослыми и становятся испуганными куклами.

Отца зарезали в подворотне пятеро хулиганов. Подкараулили, били, ножом ткнули несколько раз, забрали деньги, часы, куртку. Может, он сопротивлялся. Может, просто не успел отдать. Разница небольшая. Когда пятеро режут одного подробности не важны.

Мать в тот вечер не кричала. Она села на табуретку, положила руки на колени и стала маленькой. Не старой. Именно маленькой. Будто из неё вынули что-то, что держало спину.