Книга Чужая стезя, страница 9 – Михаил Тут

«Не хочу…»

Голос прозвучал внутри. Молодой. Сорванный. Захлёбывающийся. Не мой.

«Не хочу… не хочу… не хочу…»

Святослав Мерович. Княжич. Последний.

Я не увидел его душу. Я почувствовал, как она вырывается из тела. Будто в груди распахнулась дверь, и сквозняк потащил наружу что-то тёплое, живое, перепуганное. То, что не хотело умирать. То, что уже умирало. И вместе с ним потянулось время.

Вода замедлилась. Пузырьки у лица повисли в чёрной мути. Камень всё ещё тянул вниз, но теперь — медленно, как во сне. А потом чужая жизнь ударила в меня. Не воспоминаниями — осколками.

Мать Святослава — княгиня Яромила. Тёмная коса. Запах мяты и воска. Отец — князь Радогост. Шрам на щеке. Серебряное кольцо со знаком меры: круг, перечёркнутый четырьмя резами.

Меров — деревянный детинец над Мерянкой, тёмные боры, болота и слишком древняя кровь для такого малого города. Сновск — ненависть под улыбками. Моранов – извечный открытый враг. Велесак – зависть и желание урвать кусок пожирнее. Чернигов — пиры, родичи, странные взгляды поверх кубков. Киев — далеко, высоко, опасно даже в слухах.

И имя. Борята Снович.

Память Святослава дёрнулась от него, как от удара.

Дядька при дворе. Старший над малой дружиной. Человек, который учил Святослава держать нож, смеялся с ним на охоте и однажды сказал: «Не всякий, кто кланяется, голову склоняет. Некоторые просто ближе к горлу подбираются».

Хороший совет. Жаль, что Святослав не применил его к самому Боряте.

Потом — ночь. Запах дыма, удар по затылку, верёвка, кляп, чужие руки.

Голос Боряты рядом:

— Быстрее. До рассвета он должен быть в воде.

Другой голос:

— Давай просто пырну?

— Я сказал в воду! Не думать! Делать!

— А вдруг мера…

— Вот и поспеши!

И следом — знание. Кровное. Не из книги, не из урока, а из самого мяса рода. Сила Меровичей.

Они не правили временем. Числобог не соврал. Время было зверем — старым, голодным, слепым. Его нельзя было оседлать. Можно было только сунуть руку ему в пасть и заплатить. Числобогу. Чтобы тот спустил своего зверя с поводка.

Первая плата — собственная боль. Малая — будто игла под ноготь. Чуть больше — кость, которую выворачивают из сустава. Серьёзная — кровь из носа, судороги, чёрная пустота за глазами. Большая — смерть. Не всегда своя. Взятая у другого и отданная по древнему уговору.

Смерть рядом. Но лучше – призванная собственной рукой, Смерть, которую ты не просто увидел, а вписал на свой счёт.

И сейчас рядом уходила душа Святослава. Не чужая даже. Та, чьё тело уже становилось моим. Я потянулся к нему не руками, а глубже — туда, где боль ещё не стала болью, а страх ещё не успел стать криком.

Сила не вошла. Вломилась.

Кровь ударила из носа выталкивая воду. Вода у лица потемнела. По позвоночнику прошёл раскалённый крюк и дёрнул так, будто меня насаживали на собственные кости.

Тогда я не попросил. Не взмолился. Не стал ждать, пока бог подвинет костяшку. Я приказал. Назад. Не миру. Не времени. Себе.

На несколько минут. До воды, до камня, до того, как петля обовьет ноги.

Боль рванула изнутри, и я понял: меня не посвятили. Меня вскрыли.

Тьма омута схлопнулась в точку.

Я вдохнул воздух. Больной, вонючий, холодный, настоящий. Прекрасный.

И вместе с ним в тело ворвалось то, чего у меня не было полгода: возможность действовать. Руки болели. Рёбра ныли. Колени мерзли в снегу. Запястья жгло верёвкой.