Книга Чужая стезя, страница 4 – Михаил Тут

Перед кроватью стоял стол. Чёрный. Длинный. Слишком древний для больницы и слишком настоящий для сна. На столе лежали счёты. Бабушкины такие были, в деревне. Только костяшки на этих были не деревянные, а костяные. Как, собственно, и положено костяшкам.

За столом сидел высокий, сухой, седой старик. На тёмной одежде странного фасона шевелились знаки: зарубки, узлы, цифры, резы. Они ползли по ткани, складывались в ряды и рассыпались снова.

Старик сдвинул костяшку. Щёлк. У меня аж зубы свело.

— Здрав будь, Всеволод Георгиевич, — сказал он.

Голос был негромкий. Почти вежливый. От такой вежливости сразу хочется проверить, не подписал ли ты уже что-нибудь кровью.

— Если вы галлюцинация, — прохрипел я, — то у меня претензии к мозгу. Раньше он показывал жену.

Старик поднял глаза. Серые, как пепел, в котором ещё тлеет жар.

— Жена твоя за этой мерой. Ты пока между.

— Между чем и чем?

— Между долгом и платой.

— Понятно. Галлюцинация из налоговой.

Костяшки на счётах едва заметно дрогнули.

— Числобог.

— Чего?

— Имя. Должность. Я.

— Бог бухгалтерии, значит.

— Бог меры, срока, череды, долга и платы. Счета и окончательного расчета, - Он посмотрел внимательнее. — А ты всю жизнь считал плохо.

— Зато исправно платил.

— Нет. Ты путал плату с местью. Это совсем разные вещи.

Вот тут я замолчал.

Не потому что стало стыдно. Стыд — чувство живое. А я с ним давно торговался. Просто неприятно, когда незнакомый бог попадает пальцем в старую рану без разминки.

— Вы пришли читать мораль?

— Нет. Предложить сделку.

Он провёл пальцем по счётам. Туман за его спиной раскрылся.Я увидел дорогу. Дождь. Фары. Наша машина. Марина рядом. Варя и Кирилл сзади. Я за рулём — уставший, злой, уверенный, что всё контролирую.

— Не надо, — сказал я.

Видение не исчезло. Поворот. Фары фуры. Скольжение. Удар. В этот раз я увидел всё слишком подробно. Марину бросило вперёд. Варя ударилась виском о стойку. Кирилл даже не успел снять наушники. Машина сложилась вокруг нас, будто железный кулак.

А потом — я. Окровавленный. Сломанный. Но живой, если это состояние можно так назвать.

А они — нет. Туман сомкнулся.

Я понял, что плачу. Слёзы текли к вискам, в волосы. Ненавижу плакать лёжа. За полгода так и не привык.

— Зачем? — спросил я. — Если вы бог, развлекайтесь войнами, жертвами, храмами. Зачем приходить к человеку, у которого и так всё забрали?

— Не всё.

— Остался фикус, да.

— Остался выбор.

Я хотел рассмеяться, но вышел кашель. Мокрый, рваный и жалкий. В груди забулькало. Даже в видении моё тело помнило, что оно просто развалина.

— Выбор? — выдавил я. — Я даже удавиться не могу.

— Жизнь троих или жизнь одного. Смерть троих или одна смерть. Вот твой выбор.

Я перестал кашлять.

В тумане появились нити. Тонкие, светлые, натянутые, как волосы из лунного света. Одни были оборваны. Другие спутаны. Третьи тянулись куда-то в темноту. Числобог взял одну нить двумя пальцами.

На ней мелькнули лица. Марина. Варя. Кирилл. Живые. Не изуродованные. Не неподвижные. Не из памяти, где всё кончилось. Живые.

— Можно отмерить иначе, — сказал он.

— Как?

— Вернуть тебя на несколько минут до того, как они сядут в машину.

Я боялся вдохнуть.

— Они будут жить?

— Если ты не посадишь их в машину.

— А я?

— Поедешь один.

— И умру?