Книга Чужое лицо, страница 137 – Михаил Тут

Бой кончился не сразу.

Бои вообще редко кончаются в тот миг, когда всё уже решено. Ещё бегут те, кто не понял. Ещё кричат раненые. Ещё кто-то пытается ударить из-под трупа. Ещё кто-то из своих, разгорячённый, лезет туда, где уже не надо, и его приходится останавливать почти так же грубо, как врага.

Берест работал.

Орал, ставил людей, запрещал гнаться без команды, отправлял двоих к сараю, троих к связанным, одного к саням за лекарем. Прочие десятки тоже не изображали фон для моего великого становления. Они чистили дворы, вязали пленных, закрывали лесную дорогу, выводили раненых.

Потери были.

Но не резня.

У одного из наших стрела торчала из плеча. Двоих порезали при зачистке сарая. Один конный потерял коня: тот сломал ногу у корня и его добили, пока он ещё кричал. У десятка из сада убили бойца — не потому что они тупые, а потому что стрела из щели под крышей не спрашивает, сколько ты тренировался. Ещё несколько легкораненых. Косарь — хуже всех.

Врагов положили больше.

Не потому что мы великие. Потому что место выбрали не они одни. Берест не полез туда, куда его хотели затянуть целиком. Десятки не рассыпались. Конные закрыли дорогу. А рыхлая шайка, даже с морановичами и волхвом, плохо переживает тот момент, когда ей не дают бежать туда, куда она заранее собиралась.

Косаря унесли к саням.

Стрела торчала из лица. Лекарь посмотрел и сказал:

— Не трогать.

— Он захлебнётся, — сказал я.

— Если выдернуть — точно. Если не выдернуть — может, нет.

Вот и вся медицина. Выбирай, от чего хочешь умереть: сразу или с надеждой.

Косарь был в сознании.

Глаза злые. Один заплыл кровью, второй видел хорошо. Он пытался говорить. Получался хрип, бульканье и кровь через разорванный рот. Лекарь держал его за плечо и шипел:

— Не дёргайся, дурень, лицо потеряешь.

Косарь всё равно дёргался.

Я подошёл.

Он увидел меня и схватил за рукав.

Сильно.

Даже так.

Я наклонился.

Он пытался выдавить слово. Не получилось. Тогда ткнул пальцем в сторону десятка.

Потом в меня.

Потом сжал кулак.

Я понял.

Не благословение. Не доверие. Не “сынок, продолжи моё дело”. Косарь вообще не из тех людей, которые страдают красиво, даже если им в лицо прилетела стрела.

Смысл был простой:

не просри.

— Не просру, — сказал я.

Он хрипнул. Возможно, хотел обозвать меня самоуверенной сволочью. Возможно, согласился. Лицо было такое, что годились оба варианта.

Берест собрал десятников уже после боя.

Не для речи. Речи — это когда надо прикрыть пустоту словами. Бересту нужны были цифры.

Потери. Раненые. Пленные. Добыча. Кто ушёл. Почему ушёл. Где ошибка. Кто отвечал.

Про волхва с амулетом я молчал.

Не потому что не хотел. Потому что сказать было нечего, кроме “там был сухой гад с железкой, от которой у меня внутри всё сдохло”. Очень убедительный доклад. Особенно если хочешь попасть к волхвам на разборку не как свидетель, а как предмет.

Леший нашёлся у края овражка.

Точнее, его нашёл Вьюн.

— Твой дед сегодня особенно грозен был, — сказал он мне. — Пень победил. Но дед держался достойно. Скулил не громче раненой козы.

— Где?

— За садом. Сидит. Делает вид, что это он так след берёт.

Леший сидел за старым пнём. Тем самым, наверное, за которым прятался в бою. Шуба в грязи, борода в снегу, глаза злые и мокрые. Вид — как у человека, который очень хотел быть страшной лесной тварью, но его временно перевели в обычные старики.