Книга Чужое лицо, страница 159 – Михаил Тут

— Я не просил благословения.

— Но хотел, чтобы я понял.

Вот тут он попал.

— Да, — сказал я. — Хотел.

— Я понимаю.

— И?

— От этого хуже.

Мы больше не говорили.

Голову я спрятал в старом угольном мешке. Дорогая скатерть, конечно, выглядела живописнее, но человек с окровавленной дорогой скатертью на рассвете привлекает внимание. Человек с грязным мешком из-под угля привлекает только желание отойти подальше. В Мерове это почти невидимость.

До казармы я дошёл, когда уже серело.

На дворе пахло мокрым деревом, дымом, навозом и клопами. Клопы, конечно, не пахли. Но после вчерашнего совета я чувствовал их как отдельную военную силу. У каждого войска свои союзники. У нас, похоже, были клопы, гнилые ремни и мыло, от которого люди чесались.

Вьюн сидел у стены и точил нож.

Разумеется.

Если когда-нибудь Вьюн умрёт, он, наверное, и в могиле будет что-нибудь точить. Нож, зуб, чужое терпение.

Он поднял глаза.

Увидел меня.

Увидел мешок.

Увидел лицо.

И улыбнулся.

— Десятник, — сказал он тихо. — Ты или гулял хорошо, или женился плохо.

— Спи.

— Я спал.

— Врёшь.

— Ну да. А в мешке что?

— Капуста.

— Капуста у тебя капает.

— Мокрая.

— И пахнет боярином.

Я посмотрел на него.

Вьюн поднял обе руки.

— Всё. Капуста. Мокрая. Благородная. Я капусту не видел, капусту не нюхал, с капустой не знаком.

— Через час подъём. Щиты. Новых отдельно. Малого не пускать вперёд.

— А ты?

— Я тоже.

— С капустой?

— Без.

Вьюн кивнул.

Но глаза у него стали внимательными.

— Помощь нужна?

Вот поэтому Вьюн был опасен.

Не потому что болтал. Болтали все. Вьюн болтал так, что за болтовнёй прятал слух, ум и руки. Он уже понял, что дело дурное. И всё равно предложил помощь.

Позже.

Не сейчас.

Сейчас, если я втяну Вьюна в голову, Лешего и плату живым человеком, он либо испугается, либо не испугается. Оба варианта были плохие.

— Нет, — сказал я.

— Как скажешь.

Не поверил.

Но замолчал.

Я спрятал голову в пустой ящик под сломанными щитами. Сверху кинул ремни, треснувший обод и кусок грязной мешковины. Доброгост из боярина превратился в складскую проблему. Быстрая карьера. Многим бы понравилась такая скорость.

Потом начался день.

Обычный.

Вот это было хуже всего.

После ведьм, огня, человеческой сделки и головы в ящике хотелось, чтобы мир хотя бы признал: да, сегодня день особенный, всё мерзко, все могут разойтись и пострадать по углам. Но нет. Люди вставали, чесались, ругались, ели кашу, таскали щиты, пытались выжить и портили мне совесть тем, что были живыми.

Я гонял десяток.

Рябой держал левый край. Ругался мало, но так, что новые сразу становились внимательнее. Вьюн скользил под щитами, как мокрый уж, и дважды чуть не получил от меня древком просто за вид. Гридя стоял в центре, сопел, краснел и каждый раз, когда выдерживал напор, смотрел на меня с тихой надеждой: мол, ну что, теперь я уже почти как человек с кобылой?

Малой опять полез вперёд.

Получил щитом в грудь.

Обиделся.

Не умер.

День шёл нормально.

А мне нужен был человек.

Подонок.

Мерзавец.

Тот, кого можно отдать Лешему и потом сказать Леонтию, себе и, если очень не повезёт, Богу: он заслужил.

Очень удобное слово — заслужил.

Главное не смотреть слишком долго.

Я смотрел.

И всё портил.

Вот этот бывший разбойник с кривым носом. Подходящий, казалось бы. Рожа такая, что сама просится в плохую историю. Руки тяжёлые, глаза бегают, зуб выбит. Наверняка грабил. Может, убивал. Может, вешал кого-нибудь за ноги и тряс, пока не выпадет последний медяк.