Книга Чужое лицо, страница 164 – Михаил Тут

Тот начал приходить в себя. Дёрнулся. Захрипел. Попытался упереться ногами в снег.

Я сделал шаг.

Леший остановился.

Не обернулся.

— Не смотреть.

— Я не—

— Не смотреть, — повторил он другим голосом.

Без кривлянья.

Я остановился.

Леший потащил велесовича дальше.

Тьма за сараем приняла их обоих.

Пару мгновений было слышно, как тело волочится по снегу.

Потом ничего.

Я остался с двумя трупами и Леонтием.

Очень достойная компания.

Надо было спрятать тела.

Леонтий не помог.

Не из вредности. Из принципа. Он стоял у забора, бледный и неподвижный, и смотрел так, что мне хотелось бросить всё, лечь рядом с рыжим и притвориться третьим трупом. Может, тогда вопросов стало бы меньше.

Я сам перетащил первого за штабель досок.

Потом рыжего.

Он оказался тяжёлым.

Мёртвые вообще всегда тяжелее, чем должны. При жизни человек носит себя сам. После смерти всё приходится тащить другим. Очень характерно.

Кровь засыпал снегом.

Следы затёр сапогом.

Получилось плохо, но до утра сойдёт. А утром, если повезёт, кто-нибудь решит, что велесовичи напились, подрались и ушли умирать в плохое место. Если не повезёт, начнут искать убийцу.

У меня вообще многое держалось на “если повезёт”.

Надёжная основа для княжеской политики.

Леший вернулся через полчаса.

Я услышал его раньше, чем увидел.

Он напевал.

Тихо, себе под нос. Не песню. Что-то вроде детского дразнения, только слова были не слова, а щелчки, шипение и короткое “хрясь-хрясь”.

Потом он вышел на свет.

И стал больше.

Не чудом. Не так, чтобы из старика вырос богатырь. Нет. Просто плечи расправились, шуба уже не висела мешком, лицо налилось, глаза стали ярче. Он будто подобрал обратно часть себя, потерянную в горнице Доброгоста. Даже шёл ровнее.

На полвершка выше, не меньше.

Очень хотелось спросить.

Я не спросил.

Договор, чтоб его.

Леший это заметил и обрадовался.

— Нечай не спрашивает, — сказал он.

— Не спрашивает.

— Умный Нечай. Тяжёлый был щенок. Добрый.

— Дед.

— Молчу.

Он провёл языком по зубам.

На бороде у него темнело пятно.

Я отвернулся.

Леонтий тихо произнёс:

— Господи, помилуй его.

Я не понял, кого “его”.

Велесовича.

Лешего.

Меня.

Всех сразу.

Скорее всего, всех. У Бога, если он слушал, работы сегодня было много.

Мы вернулись к старой бане.

Голову Доброгоста я принёс из тайника. Она стала хуже за день. Мороз держал мясо, но не достоинство. Кожа посерела, губы сжались, глаза под веками будто провалились глубже. Боярская важность ушла. Осталась вещь, с которой собирались сделать ещё одну мерзость.

Леший взял мешок, сунул внутрь нос, поморщился.

— Ещё успеем.

— Точно?

— Точно у богов. У Лешего — пока.

Он пнул дверь бани.

— Внутрь.

В бане было темно и сыро. Пол хрустел старой грязью. На полках лежала пыль. В углу висела паутина, и после вчерашнего я относился к ней с осторожным уважением. Вдруг родственник.

Леший приказал:

— Покойник у двери. Не молиться громко.

Леонтий сказал:

— Молитва не шум.

— Для головы шум. Для Лешего тоже. У попа слова колючие.

— Я буду молчать.

— Хороший покойник. Почти полезный.

Леонтий сжал губы.

Я бы на его месте тоже.

Леший вытащил из-за пазухи мешочки.

Много мешочков.

Казалось, в его рваной шубе живёт отдельная лавка мерзостей. Соль. Зола. Земля. Сухие корешки. Птичья лапка. Кусок чёрной нити. Обломок кости. Что-то завёрнутое в бересту и перевязанное волосом. Он раскладывал всё быстро, но не аккуратно. Скорее как зверь, который знает, где должна лежать каждая косточка, но презирает человеческий порядок.