Книга Чужое лицо, страница 185 – Михаил Тут

Засов отодвинулся.

На пороге появилась очень старая женщина. Маленькая, сгорбленная, закутанная сразу в два платка. В поднятой руке она держала медный масляный фонарь с мутными слюдяными оконцами. Огонёк внутри был низким, почти синим, но после подземелья показался ярким.

Добронега подняла фонарь к лицу матери. Долго всматривалась, потом коснулась её щеки кончиками пальцев.

— Милуша?

У Яромилы задрожали губы.

— Я, мамка.

Фонарь качнулся. Добронега поставила его прямо на снег, обхватила мать обеими руками и прижалась лицом к её груди. Яромила опустилась перед ней на колени, не замечая холода, целовала старуху в виски, в щёки, в сухие пальцы.

— Живая, — повторяла Добронега. — Девочка моя живая. Я ждала. Мне говорили, не придёшь, а я ждала. Милуша моя... худенькая какая. Опять не ешь.

— Я пришла, мамка. Прости, что так долго.

— Два дня всего. Или три. Я не считала.

Мать закрыла глаза и крепче прижала её к себе. Последний раз она видела Добронегу два или три года назад. После этого по её приказу старухе привозили дрова, муку, масло, мясо и серебро. Яромила считала, что о кормилице заботятся. Теперь перед ней стояла женщина, которая не могла вспомнить, сколько времени ждала.

Добронега отстранилась, подняла фонарь и посмотрела на меня.

Огонёк дрогнул перед её лицом.

— Радогост...

Она произнесла имя отца так тихо, будто боялась спугнуть его.

Я молчал.

Волхв состарил моё лицо, изменил скулы и линию рта, но не сумел убрать всё. Сейчас я выглядел лет на тридцать — примерно так, как князь Радогост выглядел в молодости. Те же плечи, глаза, поворот головы. Для старухи, у которой прошлое и настоящее давно перемешались, сходства оказалось достаточно.

Добронега подошла и положила ладонь мне на щёку.

— Вернулся всё-таки. А я Милуше говорила, что ты вернёшься.

Мать поднялась.

— Это не Радогост, мамка.

Старуха нахмурилась.

— Я его знаю.

— Это Святослав. Наш сын.

Добронега посмотрела на меня, потом на мать.

— Святослав маленький.

— Вырос.

— За два дня?

Яромила прикусила губу, чтобы не заплакать снова.

— За много лет.

Добронега ничего не ответила. Повернулась к Раде и просияла.

— А вот ты и маленькая. Милуша, опять босая бегала?

— Я Рада, — сказала сестра. — Радослава.

— Сейчас Рада. Утром Милуша.

Она втянула нас в дом и закрыла дверь.

Внутри было почти так же холодно, как на улице. Печь стояла мёртвая, в зольнике лежал серый холодный пепел. Я открыл ящик для дров — пусто. На полу возле печи валялась щепа от расколотой табуретки. Добронега, заметив мой взгляд, торопливо прикрыла её тряпицей.

— Дрова где? — спросила мать.

— Сейчас принесут.

— Кто?

Старуха задумалась.

— Ерёма. Или Савка. Хороший мальчик, только борода седая.

— Когда приносил последний раз?

— Вчера.

Добронега посмотрела на холодную печь и поправилась:

— Давно вчера.

Яромила подошла к ящику, провела рукой по пустому дну. На столе лежала половина чёрствой лепёшки, рядом — маленький мешочек крупы. Больше еды я не увидел.

— Я велела обеспечивать тебя всем, — сказала мать. — Каждый месяц. Дрова, мука, масло, мясо.

— Всё было. Потом перестало.

— Когда?

— Когда шумели. Колокола били, люди бегали. Потом никто не пришёл.

В ноябре, после мятежа. Три месяца старуху никто не навещал. Люди, которым Яромила поручила заботиться о ней, либо погибли, либо перешли к Боряте, либо просто решили, что приказ мёртвой княгини больше ничего не значит.