Книга Ещё не люди, страница 186 – Михаил Булыух, Михаил Тут

Ночь заставила добавить третий способ. Когда руки плохо видны, мы начали использовать прикосновения: определённая последовательность на предплечье требовала остановиться и обратить внимание, сжатие кисти сообщало, что всё нормально, а направление движения пальцев по запястью могло предупреждать об угрозе с конкретной стороны. Первые варианты приходилось проверять в безопасных условиях, потому что ошибка в темноте могла оказаться значительно дороже недоразумения возле ручья.

Самым важным последствием этих лет оказался не сам набор жестов. По мере развития языка девочка переставала быть для меня абстрактным «вторым человеком» и всё больше становилась конкретной личностью, чья история не совпадала с моей. Она помнила вещи, которых не помнил я, иначе оценивала некоторые риски, иногда быстрее находила решение, а иногда с полной уверенностью ошибалась и потом столь же уверенно доказывала, что проблема была в моём объяснении.

Впервые за миллионы лет внутренний человеческий монолог действительно получил ответ. При этом мы всё ещё почти ничего не знали друг о друге по сравнению с тем объёмом прошлого, который каждому предстояло рассказать, и именно поэтому дальнейшее развитие языка уже не требовало отдельной мотивации. Нам наконец было с кем говорить, а материала для разговора накопилось на несколько миллионов лет.

6

Когда язык стал достаточно богатым для длинных рассказов, мы впервые смогли заняться тем, ради чего в первые дни так отчаянно пытались говорить. До этого я знал лишь главное: она тоже помнила другие жизни, этих жизней было очень много, а нынешнее тело не являлось первым после человеческого. Теперь можно было постепенно разбирать её историю и сравнивать с моей, хотя быстро выяснилось, что миллионы лет невозможно пересказать последовательно даже при наличии полноценной речи.

Некоторые свои прежние жизни она помнила почти так же хорошо, как я наиболее яркие из собственных: место, родственников, отдельные события, смерть. От других оставалось несколько сцен или одно сильное ощущение, а совсем короткие детские воплощения иногда почти исчезали. В этом её память работала удивительно похоже на мою, и сходство немного успокаивало меня после истории с буквами: видимо, разрушение деталей происходило не только со мной и было свойством самой огромной длительности, а не какой-то отдельной поломкой моего сознания.

Главное отличие обнаружилось в другом. Насколько она могла проследить собственные воспоминания, во всех телах оставалась самкой, тогда как я неизменно рождался самцом. Мы много раз возвращались к этому вопросу, пытаясь найти хотя бы одно исключение, но ни один не смог вспомнить жизнь, нарушавшую закономерность; даже там, где вид или возраст тела уже невозможно было определить уверенно, собственный пол в памяти сохранялся значительно надёжнее многих других подробностей.

Нынешняя разница примерно в три года окончательно показывала, что наши цепочки не синхронизированы. Я уже жил в группе, рос и делал первые орудия в то время, когда её нынешнего тела ещё не существовало, поэтому между моей смертью и её рождением не было никакой очевидной связи. Что происходило с сознанием в промежутке между двумя воплощениями и существовал ли вообще промежуток в каком-либо субъективном смысле, ни один из нас не знал: смерть просто обрывала одну жизнь, а затем начиналась другая.