Книга Ещё не люди, страница 187 – Михаил Булыух, Михаил Тут

Когда появилась возможность нормально формулировать сложные вопросы, мы неизбежно добрались до самой неприятной загадки: существуют ли ещё такие, как мы. За миллионы лет каждый встречал необычайно умных сородичей, видел странные решения и наблюдал навыки, появление которых трудно было объяснить с первого взгляда. Однако всякий раз находилось более простое объяснение — социальное обучение, случайное изобретение, исключительная наблюдательность или культурный след, оставленный кем-то вроде нас значительно раньше.

Ни у неё, ни у меня никогда прежде не было доказательства, сравнимого с тремя разными узлами. Никто не пытался намеренно сообщить о человеческой памяти, не восстанавливал сложную систему условных знаков и не демонстрировал знания, которые невозможно было получить в окружающей группе. В результате самый интересный вопрос пришлось оставить открытым, хотя теперь он уже не казался исключительно моей личной странностью.

С человеческими именами получилось ещё хуже. Я прекрасно помнил саму идею имени, фамилии, обращения, документов и того, что когда-то набор звуков однозначно обозначал именно меня; она помнила то же самое. Но когда мы пытались восстановить собственные имена, вместо уверенного слова появлялись лишь смутные ощущения знакомости, которым нельзя было доверять после опыта с алфавитом.

Называть друг друга окружающими предметами не хотелось. Камень, Ветка или Острый вполне подошли бы обычным сородичам, но слишком плохо описывали то единственное, что делало нашу встречу настолько важной. Поэтому я попробовал передать не внешний признак, а значение самой встречи: долгое одиночество, невозможность получить человеческий ответ и то чувство, которое появилось после первого узла.

Длинная последовательность оказалась слишком неудобной для имени, и она сама помогла сократить её до одного личного жеста. Во внутренней речи смысл почти сразу превратился в слово «Счастье», потому что ничего точнее я всё равно не мог подобрать: после нескольких миллионов лет возможность разговаривать с человеком действительно ощущалась именно так.

Своё имя я получил менее возвышенным способом. Счастье напомнила моё поведение в день узнавания, воспроизвела прыжки, беспорядочные попытки обнять её и постоянное повторение жеста головы к голове, после чего сократила всю издевательскую пантомиму до одного обозначения. Я сначала попытался возразить против настолько пристрастной интерпретации событий, но она совершенно справедливо напомнила, что видела всё собственными глазами, и в моей голове новый жест закрепился как «Радость».

Для остальных членов группы наши имена ничего не значили. Они существовали только внутри языка двух человек, и именно поэтому очень быстро стали чем-то значительно большим, чем удобные обозначения: впервые за миллионы лет я снова имел имя, которое кто-то другой сознательно использовал именно для меня.

7

Одинаковая природа сознания не делала нас физически одинаковыми. Пока Счастье оставалась ребёнком, трёхлетняя разница в возрасте регулярно сталкивала её человеческие намерения с возможностями маленького тела. Однажды она потребовала взять её к далёкому месту, где я раньше находил хороший обсидиан, и совершенно искренне возмутилась, когда я отказался.