Книга Ещё не люди, страница 210 – Михаил Булыух, Михаил Тут

Куда сильнее нового тела меня беспокоили руки по другой причине. Как только пальцы стали достаточно послушными, я начал каждый день разговаривать ими сам с собой.

Поначалу детская кисть не всегда удерживала нужное положение, отдельные движения расползались, а длинная последовательность требовала такого внимания, что я терял мысль раньше, чем заканчивал её показывать. Чем заметнее становилась эта ненадёжность, тем упорнее я продолжал упражняться. Утром, пока остальные искали пищу возле воды, описывал собственными жестами то, что видел вокруг; во время отдыха задавал себе вопрос и отвечал на него; вечером специально вытаскивал из памяти редкие обозначения, которыми когда-то пользовался раз в несколько недель.

Я уже потерял письменность почти незаметно. Сначала исчезли редкие буквы и правила, которыми человек пользуется, не задумываясь, затем начали путаться написания, после чего однажды пришлось признать, что прежняя способность записать длинную человеческую мысль больше не лежит в памяти готовым инструментом. Слишком много жизней проходило без поверхности, на которой имело смысл писать, без подходящих рук и без другого читателя.

С нашим со Счастьем языком я не собирался повторять ту же ошибку.

Иногда знакомая последовательность жестов сама вытаскивала разговор, которого вокруг уже не существовало. Я спрашивал, зачем тащу очередной бесполезный красивый камень; в памяти её руки отвечали, что когда-нибудь я построю из мусора собственную гору. Я возражал, что гора хотя бы будет дорогой. На этом месте пальцы всякий раз чуть сбивались, потому что ответ уже приходилось придумывать самому.

Окружающие довольно быстро заметили странную привычку. Молодая самка однажды уселась напротив и минут десять наблюдала, как я беседую с отсутствующим собеседником, после чего повторила движение, которым я обозначал «дай». Она выбрала удачный момент: у меня в руке оставалась половина мягкого плода. Я дал ей кусок, и через несколько дней жест появился снова.

Именно таким образом отдельное движение начинало жить вне моих рук: не как часть языка или грамматики, а как полезный сигнал, после которого иногда действительно давали еду. Позже один молодой начал использовать короткий знак, когда хотел, чтобы я подошёл; ещё один вариант прижился возле воды. Остальные мои длинные разговоры с самим собой родня не интересовали, и это избавляло меня от соблазна принять подражание за настоящее владение языком. Несколько полезных обломков система могла пережить в чужих руках; всё остальное пока приходилось удерживать самому.

2

К зрелости у меня снова накопился привычный набор вещей, который со стороны выглядел куда значительнее, чем ощущался владельцу. Нож висел в простых ножнах достаточно высоко, чтобы не бить по бедру при ходьбе; небольшой мешок из растительного материала держался на широком ремне и не слишком раскачивался; под плотной обмоткой копья сидел каменный рабочий край, который приходилось регулярно проверять после ударов. В сумке лежали запасные волокна, немного высохшей смолы, несколько подходящих камней, сухой трут и детали для получения огня трением, а рядом с ними — свежие листья и корни тех местных растений, которые за годы уже успели пригодиться при мелких травмах и недомоганиях.