Книга Ещё не люди, страница 243 – Михаил Булыух, Михаил Тут

Я не знал, какие именно климатические процессы стояли за этими изменениями. Из человеческой жизни я помнил отдельные слова про орбитальные циклы, муссоны, рифтовые бассейны и глобальные колебания температуры, однако подгонять конкретную долину под обрывки школьных знаний я давно перестал. Мне было достаточно сравнивать то, что видел собственными глазами в разных жизнях.

Нынешняя родня обходилась без подобных сравнений. Пока возле воды оставались корни, молодые побеги, семена, листья и сезонные плоды, никого не интересовало, что росло здесь при чьём-то далёком предке. Когда привычное место становилось беднее, группа уходила дальше; если новый участок оказывался хорошим, через несколько сезонов именно он становился привычным. Мои воспоминания о старых руслах и исчезнувших кормовых местах были полезны только мне и то не всегда.

Рифтовая активность время от времени проявлялась вполне заметно. В один из ранних сезонов ночью несколько раз слабо дрогнул грунт, а через пару дней ветер принёс тонкий серый пепел, который лёг на листья и сделал воду в мелких лужах мутнее. Родня ушла кормиться дальше, дождь вскоре смыл налёт, и жизнь продолжилась. За прежние воплощения я видел достаточно сильных извержений, чтобы не путать такой эпизод с началом немедленной катастрофы.

С человеческой точки зрения группа уже умела довольно много сообщать друг другу. Тревожные крики различались по обстоятельствам и реакции окружающих, а угрозы сопровождались вполне понятными позами. Просьба поделиться пищей не выглядела так же, как требование отойти, а приглашение следовать за собой включало взгляд, положение корпуса и движение рукой. Некоторые жесты повторялись настолько устойчиво, что я мог пользоваться ими намеренно и получать ожидаемый ответ. По сравнению с современными шимпанзе, которых я помнил по человеческой жизни, система казалась немного богаче, хотя измерять такую разницу по старым воспоминаниям было бессмысленно.

Однако эта система не позволяла говорить так, как мы когда-то научились говорить со Счастьем. Я мог показать взрослой самке, что хочу получить кусок её еды, позвать молодого за собой или предупредить группу о движении в кустах. Объяснить, что десять жизней назад за этой грядой росли другие деревья, я не мог. Тем более невозможно было спросить, помнит ли кто-нибудь старую стоянку, существовавшую до рождения его матери. Для подобных мыслей у меня по-прежнему оставались только собственные руки и собеседница, которой рядом не было.

С камнями всё было проще, потому что польза от них появлялась сразу. У воды взрослые перебирали гальку и обломки, выбирая тяжёлые округлые ударники или куски с уже существующим острым краем. Хороший край годился для разделки туши, им резали жёсткие волокна и скоблили побеги; тяжёлый камень особенно ценили там, где оставались кости. Никто не собирал камни в постоянный набор и не носил их только потому, что они однажды могли пригодиться. При этом выбирали их не случайно: слишком лёгкий ударник быстро бросали, а острый обломок держали той стороной, которой было удобнее резать.

Для меня это было важнее любой попытки определить, кто первым показал им подобные действия. Когда-то здесь мог жить я сам, отдельный навык могла принести самка из соседней группы или унести туда молодой самец; за прошедшие эпохи культурные привычки слишком много раз появлялись, исчезали и возвращались, чтобы знакомое действие ещё казалось мне доказательством собственного влияния. Раз родня уже умела выбирать острый край, заново объяснять его пользу не требовалось.