Книга Ещё не люди, страница 261 – Михаил Булыух, Михаил Тут

2

К языку со Счастьем я вернулся, когда левая кисть стала достаточно точной для сложных жестов. За прошедшие жизни я повторял его постоянно. После нашей встречи в далёком прошлом слишком многое уже успело исчезнуть из человеческой памяти, и я не собирался позволить тому же случиться с единственным языком, на котором мог нормально поговорить с человеком, если снова найду её.

Одной руки для прежнего языка не хватало. Часть знаков можно было упростить, часть передать последовательностью, но некоторые конструкции держались на одновременном положении обеих кистей. Первое время я пытался использовать правую руку брата. Он позволял взять её за запястье, пока не понимал, что я собираюсь заставить его пальцы принять бессмысленное для него положение, после чего вырывался и начинал заниматься своим делом.

Выходом стала левая стопа, которую пришлось превратить в замену второй руке. Сначала это выглядело нелепо даже для меня. Я садился, подтягивал ногу к груди и пытался совместить положение пальцев стопы с движением кисти. Большой палец ноги не заменял человеческий большой палец руки, амплитуда движений была другой, а часть тонких различий приходилось передавать углом всей стопы. Но смысл знаков я знал заранее, поэтому мне требовалась не идеальная копия, а достаточно устойчивая система, чтобы память не начала упрощать язык сама.

Годы практики сделали левую ногу необычно полезной. Я мог удерживать пальцами тонкую ветку, прижимать волокно, поворачивать небольшой камень и поднимать стопу значительно выше, чем большинство родни. При ходьбе это почти не проявлялось, зато в спокойной работе нога всё чаще заменяла мне недостающую руку.

Брат довольно быстро нашёл в моих упражнениях развлечение. Стоило мне поднять стопу и начать последовательность знаков, как он принимался повторять движения правой рукой или ногой. Он не понимал ни одного сложного значения, поэтому копировал внешнюю форму: я касался пальцами виска — он касался своего; я показывал движение назад, связанное с прошлым, — он делал его шире и смотрел на меня; я обозначал вопрос — он повторял знакомое выражение лица и ждал реакции.

Поначалу я пытался прогнать его руку. Это только делало игру интереснее. Потом перестал реагировать, и брат стал передразнивать реже, хотя полностью привычка не исчезла. Иногда он неожиданно повторял жест, который не видел несколько дней, и я ловил себя на мысли, что рядом находится существо, способное запоминать форму довольно сложных движений, но не способное понять, зачем я связываю их в длинные последовательности.

Я разговаривал сам с собой каждый день. Я спрашивал, где Счастье, сам отвечал, что не знаю, а затем повторял прошлое и будущее, отрицание, сомнение, причину, условие, наши личные знаки и те конструкции, которые использовались редко. Иногда брат сидел спокойно, а иногда встревал в середину и заставлял начинать фразу заново.

Поиски продолжались и между нынешней жизнью и предыдущей. В одном из прежних тел я нашёл остатки пирамидки в сухой трещине далеко к северу. Несколько нижних камней ещё держались, верх давно рассыпался, а черепа не осталось. По способу укладки место могло быть нашим, но доказать это было невозможно. Я не знал, построила ли её Счастье, я сам в другой жизни или вообще кто-то случайно сложил камни так, что спустя века мне захотелось увидеть знакомый знак.