Книга Ещё не люди, страница 33 – Михаил Булыух, Михаил Тут

Если бы каждый мой удачный эксперимент сохранялся навсегда, к этому моменту по деревьям уже должны были бегать обезьяны с пожарной службой, строительными нормами и словарем из трех тысяч слов.

Пока они умели немного лучше предупреждать о том, что снизу идет желающий их сожрать родственник собаки, и я был готов считать это неплохим результатом.

3

Гнезда я заметил значительно позже, и именно эта задержка сказала о них больше, чем внимательный осмотр.

Мать укладывала меня на ночевку, поправляла под собой несколько веток, иногда добавляла свежую листву, и все это воспринималось совершенно естественно. Только однажды, уже подросшим, я устроился на плохо собранной площадке, где толстый сучок упирался точно между ребер, долго ворочался, потом раздраженно выдернул его и переложил основание. После этого замер.

Когда-то в первой памятной жизни я месяцами учился делать так, чтобы ночевка не разваливалась под собственным весом. Несколько согнутых ветвей казались достижением, достойным если не памятника, то хотя бы уважения.

Сейчас я лежал на готовой конструкции и был недоволен качеством матраса.

Сами нынешние родственники отличались от тех первых проконсулов заметнее, чем гнезда. Пока я был маленьким, это ощущалось прежде всего через мать: тело подо мной было массивнее, движения по тонким ветвям осторожнее, вес сильнее прогибал опору. Позже, когда начал лазать самостоятельно, разница стала еще очевиднее.

В первой жизни я забирался на ветви, которые теперь проверял бы дважды. Не потому, что нынешнее тело было неуклюжим; по деревьям оно двигалось уверенно и куда естественнее человека. Просто масса была другой, и крона отвечала на нее иначе. Однажды я полез за ярко-желтыми ягодами к самому краю, вслед за мной потащился младший родственник, и ветка под нами медленно опустилась почти на полметра. Я сразу попятился к стволу.

У проконсулов из первой жизни на такой опоре мы, пожалуй, еще смогли бы устроить драку. Здесь хватило двоих, чтобы дерево начало намекать на последствия.

Отличались и лица. Крупные взрослые самцы нынешней родни казались тяжелее в морде, челюсти сильнее выступали вперед, зубы производили куда более внушительное впечатление. Особенно один — здоровенный взрослый с массивной надбровной областью и старой припухлостью на лбу, словно когда-то получил туда чем-то тяжелым и с тех пор решил сделать травму частью личности.

Его я позже назвал Бугром. На его фоне первый мой знакомый по имени Дебил из жизни проконсула выглядел почти утонченно.

4

Мать я назвал Щербатой не сразу. В первые годы она вообще казалась мне одним из самых надежных существ вокруг. Уже немолодая, она реже молодых самок лезла напрямик, почти никогда не доверяла первой попавшейся ветви и знала обходы между деревьями, которые экономили силы без лишнего риска. Несколько раз я, уже достаточно большой для самостоятельного передвижения, пытался выбрать более короткий путь, после чего обнаруживал перед собой разрыв между кронами или слишком тонкую опору, а мать спокойно проходила в стороне и смотрела на меня так, словно заранее знала результат.

По человеческим меркам я обладал знаниями, накопленными цивилизацией за тысячи лет. По вопросу «как безопасно добраться с этого дерева на соседнее» старая обезьяна регулярно была умнее. Ее поврежденный зуб я заметил во время кормления. Мы нашли дерево с небольшими красноватыми плодами, внешне напоминавшими очень мелкие груши, только кожура была толще, мякоть волокнистее и пахла одновременно медом и чем-то травянистым. Мать откусила один, повернула во рту и стала жевать только правой стороной.