Книга Фриссон, страница 62 – Юлия Закревская

— Ну, как тебе? — спросил Стиль

— Знаешь, ты всегда умеешь поразить слушателя. Даже такого противного, как я. — засмеялся Добряк.

* * *

— Как обычный человек определяет, что любит? Наверное, он думает о любимом человеке дни и ночи напролёт. И, кажется, что лучше него нет. А как чувствуем это мы, музыканты? Если честно, я уже боюсь ощущать эту приторную ваниль. Ты знаешь, у меня есть привычка писать об отношениях в блокноте. Там же где я записываю свои сны. Ну, про сотни планет и эти, как их там, — щёлкнул пальцами, — звёзды. Посвящать песни или те же стихи любимым, это гиблое дело, знаю. Но парадокс в том, что такие произведения получаются самыми классными. Наверное, потому что туда заложена вся нежность, без масок этих образов одного. Заложены эмоции той химии, которую мы называем любовью. — рыжеволосый открыл окно, и выкинул окурок. Свежий воздух охватил всю комнату. Запах алкоголя начал уходить в город.

— Наверное, поэтому у меня нет слушателей. Я не любила.

На это, он ничего не ответил.

— О чём думаешь? — темноволосая девушка подошла к музыканту и приобняла его за плечи. В ноздри парня, ударил запах её приятных духов.

— Я вспоминаю, где я так накосячил, что всё это произошло именно со мной. — он ухмыльнулся, и бросил взгляд на свой блокнот, который пылился на столе.

— Эй, хочешь совет? Напейся и забудься.

— Думаешь, так будет лучше? Просто, напиться и забыться? Какие хреновые у тебя советы, Кириешка. — он ухмыльнулся и снова закурил сигарету. Потушив огонь, который был на конце спички, музыкант сделал затяжку. Организм наполнился лёгким сигаретным дымом. Несколько секунд, он подержал его в лёгких, затем выдохнул. Как же хорошо.

— Не знаю, бро. Но, раньше тебе это помогало? Да и тем более, не в серьёз я. Я для этого тебя что ли, из бара забрала? — девушка вопросительно подняла бровь, и посмотрела на него. Так же, закурила сигарету.

Они сидели у окна. Вид выходил на железную дорогу. Старые поезда, мотались туда-сюда. Будто, люди резко захотели ездить по этому жалкому, красивому мегаполису. Каждый такой поезд, брюнетка и музыкант провожали взглядом. Смотрели, как он мчится по этим старым, но по-настоящему интересным, многосторонним путям. Мчится, по станциям надежд, мечты. По станциям TomCity.

— Ты, когда успела начать курить?

— Опять ты за своё? — она начала злиться.

— Я знаю тебя совершенно другой. Мы, когда с тобой познакомились, ты и думать не могла о том, чтобы взять в руки сигарету. Ты была против алкоголя, смотрела на меня с призрением… Мне даже было стыдно. Я помню абсолютно другую Лили. Та Лили всегда спрашивала, как у меня дела. Та Лили, ругала меня за то, что я не ел. Она была какой-то детской, и вечно просила с ней спеть мои песни. Знаешь, меня это иногда бесило, но… я всегда хотел с ней петь… Потому что, они по-настоящему нравились ей. Меня раздражало в ней то, что она плакала под них. Серьёзно, как завоет, прям по-волчьи, и твердит что «всё хорошо». — Томми улыбался.

Девушка курила и смотрела вниз, на маленькие точки, что отражали души тех людей, которые погрязли в болоте жалости и на много огоньков, светящихся из квадратиков маленьких миров — окон. Неужели она действительно настолько сильно поменялась, что сейчас она даже и не помнит себя такую? А лучший друг продолжал.