Книга Надежда и отчаяние, страница 24 – Егор Букин

Через несколько минут мы уже шли обратно к остановке по практически безлюдным улицам. Я никогда не любил разговаривать с незнакомыми людьми, да и заводить новые знакомства мне всегда было тяжело, но сейчас все произошло как-то само собой. Мы попрощались и разошлись недалеко от ее дома (она сказала, что не любит, когда ее провожают прямо до подъезда), но напоследок запомнил ее слова: «Не вини себя в смерти друга. Ты ни в чем не виноват». Как она поняла меня?

Магазинчики и дома, казавшиеся из-за тумана парящими в воздухе, один за одним выплывали из него. Где-то в окнах горел тусклый свет, точно в каютах корабля, дрейфующего среди океанов. Я зашел в магазин, купил сигарет и закурил одну. Остановившись около черного фонаря, я прижался к нему спиной и запрокинул голову, уставившись в небо. Дым от сигареты поднимался одним клубом, растворяясь в тумане. Настроение само собой как-то улучшилось, из полностью подавленного превратившись просто в тоскливое. В никакое. Но оно отнюдь не было плохим.

После встречи с этой девушкой в душе поднялась какая-то неожиданная надежда. Такая, какой я не испытывал уже давно, такая, мечты о которой я убивал и душил.

Моя рука полезла в карман пальто и дотронулась до рукоятки пистолета. Я чуть улыбнулся и тихо произнес: «Прости, дружок, видимо, не сегодня».

Этой ночью мне снился сон. Сон об одном из самых памятных дней моей жизни с матерью.

В тот день в школе объявили о крупной контрольной по математике, которая должна была состояться на следующий день. По этой простой причине я поставил перед собой цель выспаться. Благо, за день я вымотался, потому что в очередной раз гулял весь день, лишь бы не идти домой. Увы, тем днем была пятница, а она, как известно, большинству людей развязывает руки… Мать по своему обыкновению купила несколько бутылок крепкого спиртного; еще одна хранилась дома. К девяти вечера она уже еле ворочала языком. Наш кот, подобранный с улицы, не переносил пьяных людей, а потому в очередной раз прижимал уши, начинал шипеть и злобно мычать, когда мать проходила мимо. Алкоголь ее вгонял в тупость, злость и лишал всяких нравственных качеств, и само собой такой кот ей не нравился. Она пинала его и пыталась побить шваброй, швыряла в него всякие предметы, которые с грохотом влетали в стены, хватала кота за шкирку и с силой прижимала к полу, со страшной злостью бешено кричала: «Неблагодарная тварь, да как ты смеешь в моем доме ставить правила?! Заткнись, скотина! Закройся, я сказала!» Кот от страха испражнялся на полу. Сначала я как всегда пытался не обращать внимания и просто лежал в кровати с закрытыми глазами, надеясь, что сон придет. Тщетно. Сигарет не было. Таблеток тоже. Тогда я вставал и снова говорил о том, что мне завтра рано вставать. Это не работало; я уходил спать. Снова грохот; я снова выходил. Затем опять грохот, я снова вышел и наконец унес кота к себе, закрыв дверь. Мать начала долбиться ко мне в комнату, обзывала меня всеми матерными словами, которые только мог воспроизвести ее гадкий мерзкий язык, забирала наконец кота и уходила. Конечно же, я с ней поругался, ибо не мог просто сносить все обзывания; сам наговорил в ответ, замахнулся на нее, но не ударил. Через несколько минут все снова повторилось. Во мне закипела ярость, кулаки сжались до такой степени, что ногти больно впились в ладони. Я чувствовал, что еще мгновение, еще одно слово и я накинусь на нее и изобью – изобью до такой степени, что ни один человек потом тело не опознает. Я слишком долго терпел это! Но ей – или быть может мне – повезло, она ушла. Через пару десятков минут все затихло. Я засыпал, как вдруг разразилась новая опасность. Послышался гадкий пьяный мужской голос, перебиваемый иканием: «Марусечка, любимая моя». Приполз материн ухажер. Он лез целоваться, она отталкивала его и орала, что он, дескать, надоел, что она, мол, от всего устала и т. д.; ухажер ушел из квартиры, со всей дури хлопнув дверью, отчего я даже подскочил; сердце бешено заколотилось. Часы показывали час ночи, вставать в семь утра. Лишь к трем часам она улеглась, а ухажер перестал ломиться к нам (он жил этажом выше), в то время как я спрашивал в никуда: «За что?» и плакал. Да, плакал в шестнадцать лет, потому что не мог больше на это смотреть –а смотрел я на это… всю жизнь? Почти каждый день.