Книга Счет за предательство, страница 40 – Владимир Колычев

— Вообще-то я в курсе.

— Кто-то заказал этого банкира. Кто-то мстит моему мужу. А там, в тюрьме, такое творится, там с ним случиться может все что угодно. И если Стахов может ему хоть как-то помочь, я готова отдать все, что у меня есть. — Лена достала из сейфа вторую и последнюю пачку денег.

— Ну вообще-то хватит и этого, — сглотнул Бугович.

Лену душила жаба, она и хотела ему поверить и вернуть деньги на место, но все-таки выложила на стол и вторую пачку. Пусть это будет контрольный выстрел.

Телефон отобрали, из рая переселили в ад. Рэм чувствовал себя принцем, который в один миг вдруг стал нищим. Дверь за спиной закрылась, а перед глазами длинная камера, шконки, шконки вдоль стен до самого окна. Жуть как накурено, дым такой, что не только топор, самому повеситься можно. За столом компания, натуральные волки в человеческом обличье, сплошь уголовные рожи, обожженные на лагерных ветрах. Сидят, карты от вертухаев не прячут и Рэма не замечают, настолько увлечены игрой.

Он поздоровался, никто даже не повернул головы в его сторону. И на шконках люди сидят, лежат, и никому до него нет дела. Да и как иначе, если «смотрящему» не до новичка. Он в карты свои смотрит, обветренные губы медленно растягиваются в улыбке, видно, расклад хороший. Впрочем, Рэму все равно. Дань вежливости он отдал, со шконкой вопрос практически решен. Целых три места свободны, одно вполне приличное. А в этот раз он заехал и с вещами, матрас и белье тоже при нем. В сумке колбаска свежая, чай, сахар, карамельки, есть что на общак сбросить. Придет время, сколько надо будет, столько и отдаст.

Сумку можно было поставить на пол, в принципе, ничего страшного, если сам определил ей там место. Но если «смотрящий» захочет придраться, то Рэма за это могут зашкварить. А придраться к нему могут, не зря же его засунули в эту дыру. Поэтому сумку он поставил на шконку, положив на нее матрас. И это тоже неправильно, потому что нельзя выбирать себе спальное место без разрешения. Но это уже просто борзость, за которую, в общем-то, можно просто извиниться. Если наглость позволяет. И кулаки.

— У нас тут, по ходу, клоп завелся, — глянув на Рэма, ощерился «пассажир» с клоком белых волос на темной голове. И на шее белые пятна. А в глазах черная дыра.

— Может, он просто немой? — спросил круглолицый тип с припухшими глазами и в теплой морской тельняшке. Глаза молодые, а лицо старое, щеки в глубоких морщинах.

— Я думал, это вы глухие, — сказал Рэм. — Поздоровался с вами, а в ответ тишина.

— Значит, плохо здоровался, — усмехнулся кавказской внешности мужчина с крупным, искривленным носом. На орла чем-то похож — с разбитым клювом. А взгляд ястребиный, цепкий, хищный. Но ястреб этот сытый, над полем не парит, суслика не выискивает. Хотя поляну свою под надзором держит, потому как «смотрящий».

— Кто хотел, тот услышал, — с достоинством сказал Рэм.

— И кто же услышал? — усмехнулся «смотрящий», изучая свои карты.

— Хата услышала. Я с хатой здоровался.

— С хатой только сумасшедшие здороваются.

— А ты походатайствуй за меня, может, меня на дурку определят? Там молоко на полдник дают. И народ повеселее будет.

— Не будет тебе дурки, здесь останешься, а погоняло у тебя Шиза будет.

Кто-то засмеялся, кто-то просто крякнул, но все скалятся, всем весело.