Книга Томас Тредд. Мёртвый ход, страница 14 – Роберт Гилберт

Он указал на тончайший слой между стеклом и подложкой.

— Это «соль бледности» – редкий состав на основе солей висмута и дистиллированного экстракта белладонны, смешанный с летучим эфиром. При комнатной температуре состав стабилен. Но стоит вам подойти к зеркалу, тепло вашего дыхания и свет свечей активируют реакцию. Томас взял увеличительное стекло.

— Микроскопические поры в стекле – результат особого травления кислотой – позволяют парам яда выходить наружу. Вы не просто смотритесь в зеркало, миледи. Вы вдыхаете свою собственную красоту, превращенную в медленный яд. Белладонна расширяет зрачки, делая взгляд сияющим, но висмут в это время осаждается в тканях, лишая кожу жизни. Женщина коснулась своих бледных щек.

— Это был подарок моего кузена, художника. Он говорил, что это зеркало «удержит мгновение моей юности».

— Он был прав, – Томас накрыл зеркало плотной холстиной. – Оно удерживает его, забирая у вас будущее. Художники часто влюблены в статику, но для живого человека неподвижность – это смерть. Ваш кузен хотел обладать вашим образом, даже если для этого нужно было превратить вас в портрет в траурной раме. Томас задвинул зеркало в самый темный угол стеллажа.

— Умывайтесь холодной ключевой водой и смотритесь в озерную гладь. Природа не умеет льстить, но она и не умеет убивать ради красоты. Когда вдова исчезла в тумане, Томас долго смотрел на свои пустые руки. В 1893 году даже тень в зеркале могла иметь зубы. Он знал: самые опасные враги – те, кто предлагает нам вечность в обмен на наше право стареть и дышать.

Вещь: Отражение – это всего лишь эхо света, но если эхо становится громче голоса, жизнь превращается в пустоту. В мире Томаса даже стекло может быть жадным, если его научили хотеть больше, чем оно может вместить.

Октябрь 1884 года выдался в Лондоне прозрачным и хрупким, как застывший сахар. В лавку Томаса, где каждый шорох имел свой вес, вошел молодой аристократ. Его движения были лишены прежней щегольской легкости; он нес себя так, словно боялся расплескать остатки собственной жизни. В руках он сжимал хрустальный флакон для нюхательной соли, оправленный в тусклое золото.

— Моя невеста, Томас… – голос молодого человека был похож на шелест сухих листьев по мостовой. —

Она увядает. Стоит ей поднести этот флакон к лицу, чтобы унять дурноту, как её глаза наполняются неземным блеском, но через час она падает в беспамятство, холодная как мрамор. Врачи твердят о «женской хрупкости», но я чувствую, как от этого хрусталя веет могильным холодом. Томас принял флакон. Он был безупречно вырезан, но внутри, среди прозрачных кристаллов соли, виднелись крошечные вкрапления небесно-голубого цвета. Старик не стал открывать крышку. Он достал длинную серебряную иглу и прикоснулся к ободку.

— Дурнота – это часто лишь протест души против того, что её окружает, – проскрипел Томас, поднося иглу к пламени свечи. Огонь внезапно вспыхнул ослепительно-фиолетовым, а по лавке пополз едва уловимый запах горького миндаля и жженого меда.

— Самое опасное в утешении – это его сладость, – прошептал старик. Он извлек из флакона один-единственный кристалл. Под увеличительным стеклом стало видно, что это не соль. Это был крошечный полый контейнер, искусно выточенный из исландского шпата.