Книга Миссия в Неаполе, страница 101 – Иван Любенко

Когда Никола закончил перевод последних слов Ардашева, в кабинете повисла гробовая тишина. Было слышно только, как тихонько потрескивает фитиль в спиртовке под кофейником на дальнем столике.

Лицо Сфинкса изменилось. Его каменная маска осыпалась, обнажив дикую, первобытную ярость человека, чью власть и авторитет посмели подвергнуть сомнению. Он медленно поднялся. Его тонкий, угловатый силуэт, казалось, зловеще вырос, отбросив на стену длинную, резкую тень, похожую на готовящуюся к броску кобру.

— Никола… — прорычал дон Сальваторе, и его голос сорвался на свистящий шёпот. — Переведи ему… Спроси, этот… этот жалкий мазилка действительно думает, что может прикрываться моим именем, как грязной тряпкой? Он решил устроить цирк на моей земле? Расстреливать людей в галерее и писать моими буквами свои дешёвые записки? — Секретарь торопливо переводил, едва успевая за яростной речью патрона. — Да? — Сфинкс с неожиданной силой ударил сухим костлявым кулаком по столу, так что звякнул колокольчик и подпрыгнула чернильница.

— Вероятно, синьор, он думает именно так, — ответил Ардашев.

— Клянусь кровью святого Януария, я буду там! Не ради этого индюка Червелло и не ради законов его вонючей квестуры. Я приду посмотреть, как ты, француз, снимешь шкуру с этой крысы, посмевшей нарушить мой покой! Я хочу видеть лицо этого труса, когда он поймёт, что его фальшивая «Чёрная рука» превратилась в петлю на его собственной шее!

Он тяжело дышал, глядя на Ардашева, но в его свирепом взгляде уже читалось невольное уважение к собеседнику.

— Я рад, что мы поняли друг друга, дон Сальваторе, — негромко проговорил Клим по-французски. — Завтра в полдень. Палаццо Монтесано. Представление обещает быть захватывающим.

Сфинкс медленно опустился обратно в кресло, тяжело переводя дыхание. Его ярость утихла. Он сделал короткий жест рукой секретарю:

— Проводи гостя. И проследи, чтобы до завтрашнего полудня с его головы не упал ни один волос. Если с ним что-нибудь случится — мы не увидим самое захватывающее зрелище.

— Да, дон Сальваторе, — проговорил помощник.

Клим вежливо наклонил голову в прощальном поклоне и в сопровождении секретаря направился к выходу.

Когда они оказались на улице, Никола махнул рукой, и из темноты подкатил фиакр.

— Прошу, — вымолвил секретарь. — Кучер отвезёт вас в отель. И завтра с самого утра он будет стоять там же, чтобы доставить вас в палаццо Монтесано. Это наш человек. Он будет охранять вас, месье.

— Благодарю, — кивнул Ардашев и забрался в карету.

Экипаж тронулся.

Ночной Неаполь притих, жители готовились ко сну, не подозревая, что завтра в старинном палаццо решится чья-то судьба и откроется тайна смерти старого графа.

Фиакр остановился перед входом в «Бристоль».

Возница вежливо отвёл руку Клима с лирами, сделав типичный здешний знак — «открытая ладонь», — давая понять, что платить не надо. Для местных это означало: «Свои люди, сочтёмся».

Затем итальянец прижал указательный палец к нижнему веку правого глаза и слегка его оттянул. Этот знаменитый неаполитанский жест — occhio — выражал крайнюю степень бдительности и обещание: «Я всё вижу, я начеку, на меня можно положиться».

Коротко ткнув кнутом в направлении каменных плит у самого порога отеля, возница произнёс с характерным певучим пришёптыванием: