Книга Проклятая земля, страница 117 – Светлана Тюльбашева

Замечаете нечто странное?? Я тоже не сразу заметил…

Таинственные смерти и исчезновения в доме происходят с огромными интервалами! Между убийством ведьмы и смертью горничной проходит полтора года, в усадьбе в это время ничего не происходит. Но ладно, допустим мы считаем что это объясняется спиритическим сеансом, после которого в усадьбе поселился призрак. А дальше??

Почему призрак убивает детей четко от младших к старшим. Почему убийства происходят только летом? Почему убийства детей происходят с интервалом в год? Никогда не слышал о призраках с графиком и планом убийств не говоря уже о призраках которые прятали бы тела своих жертв. А как иначе вы объясните что останки графа, графини и их слуги так и не были найдены.

Лично я из-за этих вопросов склоняюсь к версии о маньяке, однако пишу этот пост специально, чтобы услышать ваше мнение, возможно, у вас есть теории. И сразу скажу: — да, есть еще версия о родовом проклятии — призрака никакого не было, ведьма перед смертью произнесла некие слова и прокляла Астафьевых. Но ведь тогда возникает еще больше вопросов. Что за проклятие начинает действовать только спустя полтора года??

1

В тот вечер мне сон приснился, будто лежу я, свернувшись клубочком, на полу хижины, вдруг дверь открывается, а за ней — тьма непроглядная. И выходят из нее моя мать Авдотья, ее мать Прасковья, прабабушка Ефросинья, Акулина, Марфа и Василиса. Лица у них похожие — злые-злые, они встают полукругом, смотрят на меня с отвращением, как на бродяжку, забравшуюся без спроса в их дом.

— Кто разрешил тебе быть здесь? — брезгливо говорит Акулина, у нее нет правого глаза, глубокий шрам тянется через нос и щеку — плетью ударили. — Это наш дом, ты — не наша.

Она смотрит на мою мать, та пожимает плечами, не зная, что ответить.

— Ты назвала моим именем эту девицу? — Бледные губы Ефросиньи не шевелятся, но от ее мыслей пол начинает дрожать.

Мать кажется меньше рядом с этими женщинами, она смущена и напугана.

— На ней наш амулет? — Василиса смеется, ее лицо дергается, скачет, меняется с женского на детское, мужское, звериное; перед смертью она приняла облик своего палача, он обезумел, глядя на собственные муки. — Авдотья, почему на ней наш амулет?

Я вжимаюсь в пол, пытаясь зарыться, спрятаться, а они подходят все ближе.

— Беги, — говорит моя мать.

— Беги! — кричит Настасья, и я просыпаюсь.

В хижине осталась только пыль да сгнившая лавка, в паутине над потолком копошился паук. Передо мной на коленях сидела Настасья, она запыхалась, платок сбился, золотистые пряди падали на лицо. Она трясла меня за плечи и сбивчиво тараторила:

— Беги, они убьют тебя, беги! Лошади умерли, я подслушала, мне нельзя, но я слышала, Таисия говорила с моим отцом.

— Я знаю, что лошади умерли, — ответила я. — С неделю назад еще.

Хижина стояла высоко, но вонь от могильника чувствовалась и здесь. Я вспомнила, что зашла сюда после похорон матери, всего на минуту прилегла — и заснула.

— Да не те лошади, — закричала Настасья. — Молотовы двух привезли вчера, и они ночью захворали, а под утро упали и пеной истекли. Таисия говорит, раз ведьма мертва, а падеж продолжается, значит, Господь требует наказать ведьмину дочь. Они убьют тебя — беги из деревни!

Она подошла к двери, с опаской выглянула наружу — не видит ли кто, юркнула в лес и побежала домой, но не вниз, а вбок, прячась за деревьями, чтобы вернуться с другой стороны, пока никто не заметил ее отсутствия.