Книга Мой внутренний ребенок хочет убивать осознанно, страница 45 – Карстен Дюсс

Тогда считалось абсолютно нормальным, что пятилетний ребенок часами без присмотра играет на улице с соседскими детьми. У наших отцов тогда были не «проекты», а профессии. У наших мам – не термомиксы, а кастрюли. То и другое было достаточным основанием для того, чтобы отказаться от обычного сегодня круглосуточного наблюдения за потомством.

Мой отец был юристом и работал на почте как госслужащий. Сейчас никакой внештатный курьер-румын, после своего восемнадцатичасового рабочего дня, не поверит, что когда-то сотрудники почты были госслужащими^[18]. Однако мой отец был тогда заместителем начальника отдела кадров местного почтового управления. С правом на пенсию. Мать, раньше работавшая секретаршей, бросила работу, когда я родился. Чем она занималась целый день, пока я в первой половине дня был в детском саду, а после обеда играл с соседскими ребятами на улице, я, честно говоря, и сегодня не представляю.

Когда вечером того дня я, усталый и счастливый, появился в нашей квартире с самокатом, мои родители были в шоке. Я клялся и божился, что самокат мне подарили, но они не поверили. Никаких дискуссий. Мой отец без промедления поволок меня и самокат к соседям, чтобы вернуть его. Родители соседского мальчика ничего не знали о подарке. Но когда их сын подтвердил мою историю, они были целиком и полностью согласны с ним.

— Это самокат Михи, – сказали они. – Если он захотел его подарить, то все в порядке. Катайся на здоровье!

Мой отец извинился. Не передо мной за недоверие. А перед родителями Михи. За беспокойство.

В последующие дни всякий раз, когда я хотел поиграть на улице с самокатом, мои родители говорили, что я должен быть очень осторожен. Ведь самокат такой дорогой. Они измеряли ценность самоката в деньгах. Я – в радости.

Не прошло и трех дней, как я уже был чемпионом мира по самокату. Я мог ездить, держась одной рукой. Мог ездить вообще без рук. А мог и без ног – то есть я спрыгивал с него, отпускал руль, а самокат все равно продолжал ехать прямо. Хотя потом в какой-то момент опрокидывался.

К сожалению, однажды при таком упражнении он как раз не опрокинулся. А врезался в боковую дверь припаркованного на нашей улице «опеля-кадета» 1963 года. Хотя на руле самоката с обоих концов были мягкие белые ручки, но, когда он задел дверь «опеля», звонок повредил лаковое покрытие, оставив царапину длиной примерно шесть сантиметров. Самокат грохнулся на дорогу с погнутым звонком.

Владельцем «опеля» был сосед, которого мы, дети, знали как Мотцмана. Абсолютно уверенный в собственной непогрешимости учитель математики, ярый католик, который при каждом удобном случае сурово наказывал всех детей. В семидесятые годы это еще не считалось преступным деянием. Короче говоря, я боялся этого соседа и его реакции. Поэтому сразу же все рассказал матери, чтобы она защитила меня.

— Это плохо? – спросил я у нее. Нет, меня интересовало не это. Когда дети спрашивают, плохо ли это, их на самом деле не интересует, плохо ли это. Они хотят, чтобы им сказали, что это вовсе не плохо. Но мать не избавила меня от моего страха. А только от самоката. И она позвонила отцу. Он тоже не избавил меня от страха перед соседом. А только себя – от второй половины рабочего дня. Он пришел домой после обеда и оценил ущерб, нанесенный «кадету». А не моему самокату.