Книга Тайна одной кошечки, страница 41 – Хлоя Минт

Павел помолчал, разглядывая доску.

— А что за слова? — он ткнул пальцем в «мешок с мукой».

— Сама не понимаю, — я поднялась, снова подошла к доске. — «Между небом и землёй, но не на дереве. Где едят рыбу по пятницам, но не рыбаки. Кровать его — мешок с мукой, а гладят шерсть руки скромные». Это всё, что он сказал.

Павел нахмурился, задумался.

— Рыба по пятницам — это религиозный пост, — медленно произнёс он. — А «между небом и землёй»... может, гора? Или крыша?

Я покачала головой.

— Слишком просто. Он любит играть словами. Здесь должен быть двойной смысл.

— А «гладят шерсть руки скромные»? — продолжал Павел. — Может, это про кого-то, кто гладит котов? Ветеринар? Или... — он вдруг осёкся.

— Что? — я резко повернулась к нему.

— Да нет, глупость...

— Паша, говори.

Он смущённо потёр затылок.

— Монастырь. Там и мешки с мукой, и рыба по пятницам, и... ну, руки скромные. Может, Оззи в монастыре?

Я замерла. Монастырь. Между небом и землёй — колокольня. Рыба по пятницам — пост. Мешок с мукой — запасы. Руки скромные — монахи.

Внутри щёлкнуло.

— Павел, — прошептала я, — ты гений.

— Я? — он округлил глаза. — Это просто... первое, что пришло в голову.

— Нет. Это логика, — я схватила сумку. — Монастырь. Где-то за городом. Там, где тихо, никто не задаёт вопросов и где животные... — я осеклась, осознав. — Где животных принимают. Приют при монастыре.

Павел побледнел.

— Думаете, Оззи там?

— Не знаю, — я накинула жакет. — Но это лучшая зацепка за всё время.

Я уже была у двери, когда Павел окликнул меня:

— Лиза, уже поздно! Куда вы собрались?

— Искать Оззи, — бросила я через плечо. — И, Паша...

— Да?

— Спасибо. Суп оставь на завтра.

Он что-то крикнул вслед, но я уже не слышала. В голове билась одна мысль: «Монастырь. Приют. Оззи жив. Оззи может быть там».

Лиза.

Я уже шагала к выходу, когда в коридоре меня нагнал знакомый голос. Тихий, шипящий, полный желчи:

— Тварь.

Я остановилась. Не сразу — сделала ещё полшага по инерции, а потом замерла, словно наткнулась на невидимую стену. Внутри всё подобралось, как у кошки перед прыжком.

Медленно обернулась.

У стены, скрестив руки на груди, стоял Валентин Аркадьевич. Один из наших «старших партнёров» — мужчина за пятьдесят, с вечно недовольным лицом и манерами человека, уверенного, что мир ему что-то должен. Я давно привыкла, что меня не особо терпят в этом месте. Слишком много я на себя брала, громко спорила, выигрывала там, где другие предпочитали тихо сливать. Но «тварь» — это было что-то новенькое.

— Что, простите? — я растянула губы в улыбке. Такой, от которой людям обычно становилось не по себе. — Мне послышалось, или вы что-то сказали?

Валентин Аркадьевич побагровел. Его кадык дёрнулся, он явно не ожидал, что я остановлюсь. Думал, проглочу? Ну уж нет.

— Я говорю, — процедил он, понижая голос, — что из-за тебя все деньги уходят на это дурацкое дело. Дело о блохастом коте! А мы сидим без нормальных клиентов, премий, без...

— Без мозгов, — перебила я, делая шаг к нему. — Вы, кажется, хотели сказать «без мозгов». Потому что только человек с полным отсутствием оных может считать, что я трачу бюджет конторы. Я работаю за себя и за вас, Валентин Аркадьевич. За всех вас, между прочим.

Он опешил. Открыл рот, закрыл, снова открыл. Я смотрела ему прямо в глаза, не мигая, чувствуя, как внутри разгорается холодный огонь. Я устала. Устала от их трусости, вечного нытья, от того, что любая моя попытка добиться справедливости воспринимается как личное оскорбление.