Книга Отец моего бывшего, страница 28 – Ауриния Лавр

Он наклонился, и этот поцелуй был совсем другим. Не жадным, не отчаянным, не голодным — медленным. Осторожным. Таким, в который можно было погрузиться, как в теплую воду, и остаться.

Его губы пахли кофе. Его руки на моей талии были теплыми и уверенными. И весь огромный город внизу, со всеми его огнями, людьми и чужими жизнями, перестал существовать — остались только мы, и ветер, и небо, которое медленно темнело над нашими головами.

Когда мы наконец оторвались друг от друга, было уже почти темно. Москва зажглась — миллион окон, миллион историй.

— Что теперь? — спросила я.

— Теперь, — он улыбнулся, и эта улыбка изменила все его лицо — разгладила морщины, убрала тяжесть, сделала его моложе на десять лет, — мы идем ужинать. Как нормальные люди на нормальном первом свидании.

— Первом? А переписки?

— Переписки — это разведка. Настоящее начинается сейчас.

Он взял мою руку — просто, естественно, будто делал это всегда. И мы пошли вниз — к лифту, к его машине, к ресторану, который он, как я узнала позже, нашел и забронировал неделю назад.

Неделю.

Он планировал это неделю — и все это время продолжал держать дистанцию в офисе, играть по правилам, делать вид, что все по-прежнему.

Контроль. Его вечный контроль.

Который я, кажется, учила его отпускать.

Ресторан оказался маленьким, спрятанным во дворах Патриарших — не вывески, не пафоса, только деревянная дверь с медной ручкой и запах свежего хлеба, который чувствовался еще с улицы. Совсем не то, что я ожидала от человека, чей пентхаус занимал два этажа на Остоженке.

— Ты сюда часто ходишь? — спросила я, пока мы садились в угловую нишу, скрытую от зала тяжелой бархатной шторой.

— Нет. Нашел неделю назад. Искал место, где нас не узнают.

Не «где нам будет хорошо» — «где нас не узнают». Эта формулировка кольнула, хотя я понимала его логику. Пока мы не поговорили с Максимом, пока не определились, что между нами — осторожность была необходимостью, а не трусостью.

— И что ты планируешь дальше? — я открыла меню. Цен не было, что по опыту с Максимом означало суммы, от которых у меня привычно сводило желудок.

— Узнать тебя. По-настоящему, а не через экран телефона в три часа ночи. — он отложил свое меню, даже не взглянув. — Какую музыку ты слушаешь. Какие фильмы смотришь. Чего боишься, кроме очевидного. О чем мечтаешь, когда не думаешь о долгах и работе.

— Это может занять больше одного ужина.

— Я рассчитываю на это.

Три часа пролетели так, что я заметила время только когда официант деликатно кашлянул, намекая, что ресторан закрывается.

Я рассказывала о детстве — о маленьком городке под Волгоградом, о маминых уроках, о том, как рисовала дома на полях тетрадей и получала замечания от учителей за испорченные страницы. О художественной школе, куда мама водила меня через весь город три раза в неделю — сорок минут на автобусе в одну сторону. О первом макете, который я склеила из картона в двенадцать лет — кривой, непропорциональный, но с верандой и большими окнами.

Он рассказывал о Ростове — о жаре, от которой плавился асфальт, о доме на окраине, который отец строил своими руками и так и не достроил. О матери, которая до сих пор жила в этом доме и каждую неделю звонила ему с одним и тем же вопросом: «Сашенька, ты ешь нормально?» О первых чертежах — карандашом, на кальке, в комнате, которую он делил с двоюродным братом.