Книга Отец моего бывшего, страница 42 – Ауриния Лавр

— Привет, — сказал Максим. Его голос звучал не так, как в прошлый раз — мягче, без острых углов. Или мне хотелось так думать.

— Привет.

— Как дела?

— Нормально. — я отложила карандаш. — Работаю, жду результатов конкурса.

— Отец рассказывал. Паллиативный центр. — пауза. — Он говорит, это лучшее, что видел за последние годы.

— Он предвзят.

— Наверное. — Максим помолчал, и я слышала в этом молчании что-то, чего не было раньше, — не злость и не обиду, а работу мысли. — Ева, я хочу кое-что сказать.

— Слушаю.

— Я разговаривал с психологом. Не потому что с ума схожу — хотя иногда кажется — а потому что не мог разобраться сам. В том, что чувствую. К тебе, к отцу, ко всему этому.

Я молчала, давая ему пространство.

— И психолог помогла мне понять одну вещь. — он набрал воздуха. — Я злился не на тебя. И не на отца — хотя думал, что на него. Я злился на маму.

— На маму?

— За то, что она умерла. За то, что оставила меня с ним — с человеком, который не умел быть отцом без нее. За то, что после нее он стал мертвым — и я рос рядом с мертвецом и думал, что это нормально. — его голос дрогнул. — Это уродская мысль, да? Злиться на мертвую мать.

— Нет, — сказала я тихо. — Это человеческая мысль. Я злилась на свою маму после ее смерти — за то, что не сказала мне о диагнозе раньше. За то, что терпела полгода, пока можно было что-то сделать. Злость на мертвых — это не предательство. Это часть горя.

— Твой психолог это сказал?

— Нет. Я сама поняла. Через год кошмаров и бессонницы.

— Значит, ты тоже через это прошла.

— Прохожу. Это не заканчивается — просто становится тише.

Он молчал долго — минуту, может больше. Я слушала его дыхание в трубке и ждала.

— Я не готов обнять тебя и сказать «добро пожаловать в семью», — сказал он наконец. — Не знаю, буду ли когда-нибудь готов. Но я больше не буду мешать. Ни тебе, ни ему.

— Спасибо, Макс.

— Не за что. — пауза. — Позаботься о нем, ладно? Он... хрупкий. Под всей этой броней — хрупкий. Мама знала это. Теперь и ты знаешь.

— Знаю.

— Тогда ладно. Пока, Ева.

— Пока.

Он отключился. Я долго сидела с телефоном в руке, глядя в стену. Потом набрала Сашу.

— Максим звонил.

— Мне тоже, — ответил он. И в его голосе я услышала то, чего не слышала раньше — надежду, осторожную, как росток сквозь асфальт.

— Что он тебе сказал?

— Что ходит к психологу. Что злился на маму и не понимал этого. И что... — Саша помолчал, — что он не готов принять нас, но готов перестать воевать.

— Это перемирие.

— Это больше, чем перемирие, Ева. Это мой сын — который впервые за двадцать шесть лет сказал мне, что чувствует. Не что думает, не что считает правильным — а что чувствует.

— Ты плачешь? — спросила я, услышав изменение в его голосе.

— Нет, — ответил он. И через секунду: — Да. Немного. Не говори никому.

Я засмеялась сквозь собственные слезы.

— Обещаю.

Результаты конкурса объявили в понедельник.

Я сидела в офисе, на своем обычном месте у окна, и обновляла страницу сайта фонда каждые тридцать секунд. Артем сидел рядом, делая вид, что работает, и обновлял ту же страницу на своем компьютере.

— Ты же понимаешь, что от обновления они быстрее не появятся, — сказал он.

— Понимаю. Это нервный ритуал.

— У меня тоже нервный ритуал. Я ем печенье.

— Ты всегда ешь печенье.