Книга Отец моего бывшего, страница 60 – Ауриния Лавр

Мы обменялись кольцами. Поцеловались — коротко, нежно, под аплодисменты двадцати человек, которые знали нашу историю и все равно — или именно поэтому — верили в нас.

На приеме Максим встал с бокалом.

Стол притих. Аня сжала его руку под столом — я видела. Маргарита промокнула глаза салфеткой заранее.

— Полтора года назад, — начал Максим, и его голос был ровным, но за ровностью я слышала работу, которую он проделал, чтобы стоять здесь и говорить эти слова, — я узнал, что мой отец встречается с девушкой, с которой до этого встречался я. И я был... — он поискал слово, — в ярости. Мягко говоря.

Тихий смех за столом. Саша рядом со мной напрягся. Я положила руку на его колено.

— Я сделал вещи, за которые мне стыдно, — продолжил Максим. — Пытался их разлучить. Нашел союзников. Действовал за спиной. И только потом — через месяцы, через разговоры с психологом, с Аней, с самим собой — понял, что злился не на них. Злился на жизнь, которая забрала маму и оставила мне отца, который не умел быть отцом.

Маргарита плакала. Нина Петровна — тоже. Саша рядом со мной сидел неподвижно, как камень.

— А потом я увидел, каким он стал рядом с Евой, — Максим посмотрел на нас. — Живым. Настоящим. Тем папой, которого я ждал все детство. Он начал звонить мне первым. Спрашивать, как у меня дела — не из вежливости, а по-настоящему. Он смеется, спорит, рисует — черт возьми, он снова рисует. Я не видел его таким ни разу в жизни.

Максим поднял бокал.

— За Еву — женщину, которая не сдалась, когда весь мир был против нее. Которая была честна, когда честность стоила дороже лжи. Которая вернула моему отцу жизнь — а мне вернула отца. — он помолчал. — И за папу. Который наконец научился жить. Мама бы гордилась. Я — тоже.

Тишина. Потом — аплодисменты, громкие, неровные, мокрые от слез.

Саша встал, обошел стол и обнял сына — крепко, долго, так, как обнимают люди, которые слишком поздно научились это делать, но наконец научились.

Я смотрела на них — и мир вокруг расплывался, потому что я плакала, и смеялась, и была счастлива так, что грудная клетка не вмещала.

Первый танец — медленный вальс, который ни один из нас толком не умел.

— Ты наступаешь мне на ноги, — сказал Саша.

— А ты ведешь не в ту сторону.

— Я веду идеально. Это музыка играет не в том темпе.

— Конечно. Музыка виновата.

Мы кружились — неловко, не в такт, задевая друг друга локтями. Идеальная катастрофа. Наша.

— Счастлива? — прошептал он.

— Безумно.

— Жалеешь о чем-нибудь?

— О том, что не взяла уроки танцев.

— Кроме этого?

— Ни о чем. Ни об одной секунде.

Он наклонился и поцеловал меня — посреди танца, посреди музыки, посреди нашей неуклюжей, прекрасной, невозможной истории.

Три года спустя.

Дом стоял на опушке соснового леса в часе езды от Москвы — тот самый дом, который Саша начал рисовать карандашом на кульмане в своем кабинете. Два этажа. Дерево и камень. Веранда вдоль всего фасада. Окна — огромные, от пола до потолка, через которые свет заливал каждый угол в любое время суток.

Мы проектировали его вместе — первый совместный проект, который чуть не стоил нам отношений, потому что два архитектора в одном доме — это война за каждый квадратный сантиметр. Он хотел минимализм; я хотела тепло. Он настаивал на бетоне; я — на дереве. Он рисовал плоскую крышу; я — скатную, с мансардой.