Книга Чемпион. Буду биться за тебя, страница 51 – Катя Кекс

— Кто?

— Я не знаю. Но я найду.

Я встаю. Подхожу к окну. Сосны. Серое небо. Всё как всегда. Но всё изменилось.

— Она не сливала, — говорю я.

— Илья…

— Она не могла. Ты её не знаешь. Она не такая.

— Я знаю её три недели. Ты — чуть дольше. — Михалыч встаёт. — Я не обвиняю. Я просто смотрю на факты. И факты говорят: информация утекла от неё. Может, не специально. Может, она проболталась кому-то. Может, её телефон взломали. Но утечка — от неё.

Телефон. Взломали. Я не думал об этом.

— Ты можешь проверить? — спрашиваю я.

— Что?

— Её телефон. Взломали его или нет.

— Это не ко мне. Это к специалистам. — Михалыч трёт лицо ладонью. — Но даже если взломали — как мы это докажем? Барков не признается.

Я молчу. Я смотрю на телефон. На её имя. Я должен позвонить. Я должен спросить. Но я не знаю как.

— Я сам ей скажу, — говорю я.

— Что?

— Что я не верю в это. Что мы разберёмся. Что я…

— Что ты что?

Я не отвечаю. Потому что я не знаю. Я люблю её. Но факты — вот они. И я не могу их игнорировать.

— Я позвоню, — говорю я. — Позже.

Михалыч кивает. Идёт к выходу. У двери оборачивается.

— Илья. Если это правда она… Ты должен знать.

— Это не она.

— Я надеюсь.

Он уходит. Я остаюсь один. С телефоном. С фотографиями. Со статьёй. С матерью, которую я доверил только ей. С луной, которая теперь — наша.

Я набираю её номер.

Илья

Гудки.

Один. Второй. Третий. Четвёртый. Она не берёт. Я сбрасываю и набираю снова. Гудки. Ещё гудки. И когда я уже думаю, что она не ответит, — щелчок.

— Алло.

Голос тихий. Чужой. Такой, какого я никогда у неё не слышал. Даже в первый день, когда она стояла с монтировкой. Даже когда рассказывала про пожар. Сейчас — хуже. Сейчас в её голосе пустота.

— Ты видела? — спрашиваю я. Без «привет». Без «как ты». Просто вопрос.

— Видела.

— Я только что прочитал. Мне Михалыч скинул.

— Мне тоже, — пауза, я слышу, как она дышит. — Илья, я не…

— Я знаю.

— Нет, ты не знаешь, — её голос срывается. — Ты думаешь, это я. Ты сейчас смотришь на статью и думаешь: «Кто ещё мог знать про мать? Про падение? Про розы?» Ты думаешь, это я слила.

Я молчу. Потому что она права. Я думаю об этом. Я не хочу — но думаю.

— Я не знаю, что думать, — говорю я честно. — Я знаю только, что про мать я рассказывал только тебе. Больше никому. Никогда. Даже Михалыч не знал.

— Ты думаешь, что я пошла к журналисту и рассказала ему про твою мать? — в её голосе боль. Острая. Настоящая. — Ты правда так думаешь?

— Я не хочу так думать.

— Но ты думаешь.

Я закрываю глаза. Прислоняюсь лбом к стене. Холодная. Шершавая. Та самая, о которую я разбил кулак после спарринга. Сейчас мне хочется разбить его снова.

— Наташ. Я просто хочу понять. Как это попало к Баркову. Как он узнал про мать. Про падение. Про всё.

— Я не знаю, — она говорит тихо, но твёрдо. — Я никому не рассказывала. Ни слова. Ни одной живой душе. Я…

Она замолкает. Я слышу, как она всхлипывает. Наташа. Моя Наташа. Которая никогда не плачет. Которая даже после Костяна не плакала. Сейчас — плачет.

— Я тебе верю, — говорю я.

И это правда. Я верю. Вопреки фактам. Вопреки логике. Вопреки всему.

— Правда? — её голос дрожит.

— Правда. Я не знаю, как это утекло. Может, телефон взломали. Михалыч сказал — такое бывает. Может, следили. Я не знаю. Но ты не могла. Я знаю тебя. Ты не могла.