Книга Когда горы молчат, страница 11 – Юлия Белоброва

Она хотела закричать, спросить: «Как ты можешь? Как ты можешь говорить это после всего?», но слова застряли в горле, превратившись в горький комок, который душил её, не давая сделать вдох. Слёзы стояли в глазах, но не лились — они застывали, как лёд, сковывая её изнутри.

Темир едва заметно кивнул, будто принимая эту жертву, эту цену. В его взгляде мелькнуло удовлетворение — не от победы над Русланом, а от того, что он сумел сломать их обоих одним движением, как ломает сухую ветку, не задумываясь о том, сколько лет она росла. Его жестокость была не вспышкой гнева, а холодной, расчётливой силой, которая знала, куда бить, чтобы боль длилась дольше, чем жизнь. — Хорошо, — произнёс он, и голос его звучал теперь почти мягко, как голос человека, который наконец навёл порядок в своём доме. — Пусть будет так. Он развернулся и ушёл, растворяясь в темноте, как будто его и не было — только запах ладана и воска, тяжёлый, липкий, оставался висеть в воздухе, напоминая о том, что здесь только что была пролита не кровь, а нечто более страшное: надежда. И этот запах казался теперь проклятием, которое будет преследовать их до конца дней. Руслан так и остался лежать на камнях, сжав искалеченную руку, и в его глазах больше не было решимости. Только пустота и усталость человека, который заплатил самую высокую цену за то, чтобы спасти того, кого любит. Его дыхание становилось всё тише, будто сама жизнь отступала, не в силах выдержать эту тяжесть.

Асият стояла, не чувствуя ни ног, ни рук, ни собственного тела. Ей казалось, что она рассыпается на мелкие осколки, которые уже никто не сможет собрать.

Два предательства ударили в неё одновременно: одно — от рода, который отдал её, как вещь; другое — от любимого, который отказался от неё, чтобы спасти. И второе ранило сильнее, потому что оно было живым, тёплым, своим — и оттого самым невыносимым. В её душе теперь царила такая тишина, какой не бывает даже в мёртвых ущельях. Ветер снова поднялся, пробираясь между камнями, и в его вое слышался смех — холодный, равнодушный смех гор, которые видели тысячи таких историй и знали: боль всегда проходит, а скалы остаются. И скалы эти были свидетелями не только страданий, но и того, как легко человек может стать палачом и жертвой одновременно.

Асият согласилась на помолвку — но это согласие не было покорностью, не было даже смирением. Это было оцепенение, ледяная пелена, накрывшая её изнутри так плотно, что она почти перестала чувствовать собственное тело.

Слова «я согласна» сорвались с её губ чужим, пустым звуком — будто кто[то другой говорил её голосом, а она стояла в стороне и с холодным ужасом наблюдала за этим. Для всех это прозвучало как принятие судьбы, но для неё самой это был тихий крик, похороненный под слоем камня и пыли. И каждый раз, вспоминая тот миг, она ощущала, будто сама земля сомкнула над ней своды, отрезая путь к свету.

Она ходила по дому, как призрак, скользя мимо людей, не задевая их взглядами, не отзываясь на голоса. Её шаги не оставляли следа на старых коврах, а тень не падала на стены — она стала чем то, что можно было принять за игру света и тьмы. Порой кто нибудь окликал её, и звук её имени, отразившись от каменных стен, звучал так, словно его произносили над свежей могилой. В ауле вовсю готовились к свадьбе: женщины распускали рушники, доставали из сундуков серебряные украшения, звенели колокольчиками, будто пытались музыкой заглушить ту тяжесть, что висела над всем селением. Но для Асият вся эта суета была похожа на обряды над мёртвым: чем громче звучали голоса, тем гуще становилась тишина внутри неё, словно каждый смех и каждый звон оседали в её груди тяжёлым, холодным осадком.