Книга Когда горы молчат, страница 8 – Юлия Белоброва

Старейшины переглядывались, не зная, что сказать. Даже те, кто привык закрывать глаза на несправедливость, чувствовали, что сегодня граница была перейдена. Но никто не осмеливался назвать вещи своими именами. Темир поднялся последним, неторопливо, будто не торопясь насладиться моментом. Он остановился рядом с Русланом, не глядя на него, а глядя вдаль, на хребты, тонущие в сумерках. — Ты выжил, — произнёс он спокойно, и в этом «выжил» звучало столько презрения, что оно было больнее любой раны. — Но разве в этом суть испытания? Суть в том, чтобы доказать, что ты достоин. А ты… ты просто уцелел.

Руслан хотел ответить, но сил не было. Он только сжал кулаки, чувствуя, как кровь пропитывает ткань, как боль расползается по руке, становясь частью его самого.

Темир наконец повернул голову и посмотрел на него. В его взгляде не было ни злости, ни торжества — только холодная уверенность человека, который знает, что игра только начинается. — Пусть будет так, произнёс он, будто подводя черту под чем то большим, чем одно состязание. — Пусть все видят: ты можешь быть сильным.

Но этого недостаточно.

Он развернулся и пошёл прочь, оставляя за собой тишину, которая была тяжелее любого крика. Асият хотела подойти к Руслану, хотела сказать хоть чтото, что могло бы согреть его в этом ледяном воздухе. Но она знала: слова сейчас бессильны. Она подошла и молча сняла с себя тёплый платок, осторожно, чтобы не задеть рану, обернула им его предплечье, пытаясь хоть немного остановить кровь и унять холод, который уже проникал в кости.

— Прости, — прошептала она, и голос её дрожал. — Прости, что я не могу сделать больше.

Руслан слабо улыбнулся, но улыбка вышла горькой.

— Не извиняйся, — прохрипел он. — Главное, что ты видишь. Главное, что ты знаешь правду. Ветер снова взвыл, пробираясь сквозь скалы, и в его вое слышалось предупреждение: тропа не прощает тех, кто идёт по ней не по своей воле. А впереди были новые испытания, и они обещали быть ещё страшнее.

Отец Асият объявил о помолвке с Темиром как о чём то давно решённом, словно речь шла не о судьбе дочери, а о сделке, подписанной кровью ещё до её рождения. Голос Хаджимурада звучал глухо, будто он произносил слова сквозь вату, и в них не было ни гордости, ни радости — только тяжесть человека, который знает, что подписывает не договор, а приговор. В этом голосе слышался скрип камня о камень будто сама земля стонала под тяжестью несправедливости.

В доме пахло воском и ладаном — сладковатым, густым, почти удушающим ароматом, который обычно сопровождал священные обряды. Но для Асият этот запах стал запахом погребального обряда. Ей казалось, что её уже похоронили заживо, а эти благовония — лишь способ заглушить запах тления, который уже витал в воздухе. Тени от свечей ползли по стенам, извиваясь, как живые змеи, и на мгновение ей чудилось, что они шепчут: «Слишком поздно. Слишком поздно». Их движения были неестественно плавными, будто тени знали больше, чем люди, и злорадно смаковали эту горькую правду.

Асият не слушала слов отца. Она смотрела на пламя свечи, и в его дрожащем свете видела не будущее, а пропасть. Сердце билось где то в горле, мешая дышать, а в груди разрасталась пустота — холодная, бездонная, будто кто[то вынул из неё душу и оставил одну ледяную оболочку. Даже воздух в комнате казался гуще обычного, словно он пропитался горечью и не хотел выпускать её наружу.