Книга Когда горы молчат, страница 5 – Юлия Белоброва

Довольно, Темир. Мы должны выслушать и другую сторону. Должны взвесить….

Взвешивать нечего, — оборвал его Темир, и в его голосе впервые проскользнула сталь, острая и безжалостная, звенящая, как клинок, вынутый из ножен. — Время весов прошло. Пришло время решений. Род Асият должен укрепить союз с сильным родом. Это не просьба. Это необходимость. Он повернулся к Хаджимураду, и его взгляд был тяжелее камня, холоднее зимнего ветра с хребта — такой взгляд мог сломать даже твёрдое сердце. Ты знаешь, что будет, если ты откажешь, — произнёс он негромко, но каждое слово падало, как удар молота. — Не только ты заплатишь. Весь твой род. Дети, внуки... даже те, кто ещё не родился.

Хаджимурад вздрогнул, и в этом движении была вся его боль — боль человека, который понимает, что его долг перед родом сильнее его любви к дочери, и что именно эта любовь теперь становится его проклятием. Он сжал пальцами край скамьи так, что суставы побелели, и, не поднимая глаз, тихо произнёс:- Пусть будет так. Пусть союз будет скреплён.

В зале повисла тишина, густая и липкая, как смола, в которую попадает мотылёк и уже не может вырваться. Асият почувствовала, как земля уходит из под ног, как пол становится зыбким, будто она стоит на краю обрыва, и один неверный шаг — и она сорвётся в бездну. Ей хотелось закричать, но крик застрял в горле, превратившись в горький комок, который душил её, не давая сделать вдох.

Темир едва заметно улыбнулся — эта улыбка не была ни доброй, ни радостной. Она была похожа на оскал зверя, который наконец загнал добычу в угол и теперь наслаждается мгновением перед прыжком. — Хорошо, — произнёс он спокойно, будто речь шла не о судьбе девушки, а о сделке на рынке, о цене на барана или о количестве мешков зерна. — Пусть будет так. Свадьба состоится через две недели.

Он не смотрел на Асият — ему не нужно было видеть её боль. Он уже знал, что она есть, и этого было достаточно. Его холодный расчёт не нуждался в слезах, чтобы подтвердить свою победу. Когда совет закончился, люди расходились молча, избегая смотреть друг другу в глаза, словно стыдясь того, что стали свидетелями этой тихой расправы над чужой судьбой. Руслан остался стоять у стены, сжимая и разжимая кулаки, будто пытаясь удержать в них ускользающую надежду, которая таяла, как утренний туман под безжалостным солнцем. Асият хотела подойти к нему, коснуться его руки, почувствовать тепло, которое напомнило бы ей, что она ещё жива, но боялась, что одно прикосновение сломает её окончательно, разобьёт на осколки, которые уже никто не сможет собрать.

Ночью, когда дом погрузился в тяжёлую, душную темноту, пропитанную запахом сухих трав и старой печали, Асият сидела у окна, глядя на чёрные силуэты гор, которые казались ей теперь не защитниками, а тюремщиками, воздвигшими свои каменные стены вокруг её жизни. Ветер, пробиравшийся сквозь щели, шептал что то неразборчивое, но ей казалось, что он повторяет одно и то же слово: «поздно». Слезы катились по щекам, но она не вытирала их — они были единственным доказательством того, что она ещё жива, что сердце ещё бьётся, даже если оно разрывается от боли.

Скрипнула дверь, и в комнату тихо вошёл Руслан. Он не стал зажигать огонь в темноте было легче говорить о том, что разрывало сердце, потому что тьма прятала слёзы и стыд. Прости, — прошептал он, опускаясь на колени перед ней, и в этом жесте было столько смирения и боли, что у Асият защемило сердце. — Прости, что я не смог защитить тебя там. Что не смог заставить их услышать. Асият покачала головой, не в силах выговорить ни слова, потому что голос отказывался служить ей.