Книга Когда горы молчат, страница 3 – Юлия Белоброва

Асият покачала головой, не поднимая глаз, и её волосы коснулись грубой ткани его плаща. — Не извиняйся. Просто... пообещай, что не сдашься. Даже если я сама начну сдаваться.

Он сжал её крепче, будто хотел защитить от всего мира, даже от самого себя, и в этом обьятии чувствовалась не только любовь, но и отчаяние человека, который понимает, что силы неравны. — Клянусь. Я не сдамся. Даже если мне придётся драться с горами. Но где то в глубине ущелья ветер снова взвыл, и этот вой звучал как предупреждение: здесь горы не помогают тем, кто идёт против воли сильных, а лишь наблюдают, как рушатся судьбы, и запоминают каждый крик, чтобы позже шептать его в своих ветрах.

В доме старейшин пахло старым деревом, дымом очага и чемОто затхлым- будто само время здесь застыло, не желая меняться, и каждый вдох отдавал пылью веков и горечью несбывшихся судеб. Тяжёлые балки нависали над собравшимися, словно готовые рухнуть на тех, кто посмеет нарушить порядок. В этом зале не говорили громко: здесь слова били тише, но больнее, потому что каждое из них было приговором, который нельзя обжаловать, а можно лишь принять, склонив голову. Пламя в очаге горело низко и лениво, будто само не верило, что способно кого[то согреть. Оно отбрасывало длинные, угловатые тени, и эти тени ползли по стенам, сплетаясь в причудливые узоры, похожие на когтистые лапы, готовые схватить любого, кто осмелится поднять голос. Даже треск углей звучал теперь как предупреждение — будто камни сами шептали: «Здесь не место бунту».

Отец Асият, Хаджимурад, сидел на почётном месте, но плечи его были опущены, а пальцы нервно теребили край черкески, сминая ткань до белизны в складках. Он будто съёжился, стараясь стать меньше, незаметнее, раствориться в полумраке, чтобы никто не заметил его слабости. Асият стояла чуть позади, опустив глаза, как и полагалось, но краем зрения она ловила каждый жест, каждую тень на лицах старейшин. И тень эта была тяжёлой, густой, как смола, в которую, стоит лишь коснуться, уже не вырваться. Темир вошёл последним

— не спеша, ровно, будто сам зал должен был

склониться перед его шагом. Он остановился в центре, выпрямился, и даже воздух вокруг него стал плотнее, тяжелее, словно под его взглядом сам кислород густел и оседал свинцовой пылью. На нём была та же дорогая черкеска, но сегодня на груди поблескивал кинжал — не для красоты, а как напоминание: сила здесь не прячется, она выставляется напоказ, чтобы каждый видел и трепетал. Серебро на рукояти казалось не блеском, а холодным льдом, сковывающим волю.

— Старейшины, — начал он ровным, холодным голосом, в котором не было ни мольбы, ни почтения, только уверенность в собственной правоте, тяжёлая и неотвратимая, как лавина. — Род Асият связан с моим родом старыми долгами.

Долгами, которые не выплачены до сих пор. И если сегодня мы не скрепим союз, завтра эти долги могут быть взысканы иначе.

В зале стало тише. Даже пламя будто сжалось, притаилось, боясь потревожить эту звенящую тишину. Даже треск углей в очаге звучал теперь как отсчёт — как последние секунды перед чем то неизбежным. Один из старейшин, седой и суровый, с лицом, изрезанным морщинами, словно шрамами от прожитых лет, нахмурился, и его густые брови сошлись в одну жёсткую линию:- Не пугай нас, Темир. Здесь не место угрозам.