Книга День правды и лжи, страница 134 – Мари Вудс

Я — хладнокровие и сосредоточенность Кайлы. Я не так проста, как тебе кажется. Да, я часто падаю, но и подниматься я тоже умею.

— Да, буду, — Сайлас берёт две бутылки тридцатилетнего «Гленфиддика» и ставит в тележку, потом ещё две и ещё. Виски через прозрачное стекло переливается тёплым янтарным оттенком.

На кассовой ленте бутылки молока смотрятся довольно забавно рядом с двенадцатью бутылками выдержанного виски, элитным шампанским, конфетами и сочной малиной в крафтовых коробках. Впечатление такое, что мы планировали вечеринку, а потом опомнились, решили подумать о здоровье — и взяли молоко.

Как могу, сдерживаю смех, а потом перевожу взгляд на Сайласа — на его лице точно такое же выражение. Мы не только любим одинаковый кофе, нас ещё и забавляют одинаковые вещи.

На Пьяцца Кордузио Сайлас паркуется прямо перед кофейней. Я выхожу из машины в тишину вечера, разбавленную звуками города, и сразу же понимаю — внутрь я с ним не пойду. Его или не заботят десятки устремлённых на него взглядов, или это ему нравится.

Делаю резкий поворот в сторону веранды, сообщая, что подожду его тут. Я из тех, кто предпочитает находиться в тени.

Сегодня холодно, гораздо холоднее, чем обычно в это время в Милане. Больше не отмахнуться от того, что Магия умирает. Я чувствую это, скоро почувствуют и другие.

Через открытые двери на улицу льётся горячее оранжевое сияние, из зала пахнет теплом и кофе. А у меня замёрзли пальцы, лодыжки и даже нос. От холода или от леденящих мыслей?

Некоторые вещи необратимы — если мы не найдём Ключ достаточно быстро, мне придётся смотреть, как этот мир разваливается на части. Воздух остынет — мёртвые птицы упадут на землю, за ними последуют животные и люди. Но паника поглотит города ещё до того, как мир замёрзнет.

Сайлас опускается рядом, подавая мне стаканчик с кофе. Накидывает мне на плечи свой пиджак. Я стискиваю его застывшими пальцами, заворачиваюсь поплотнее, поднимаю воротник. Запах дождливого вечера и кофе вливается в лёгкие, заставляя сжать стакан и плотнее прижать его к себе. Холод медленно отступает.

Отпиваю немного, катаю обжигающую жидкость на языке, а потом глотаю, ощущая потрясающий вкус. И внезапно понимаю, что я жива.

Я выжила.

Я выжила в Нифльхейме — мне потребовалось пять лет, чтобы это осознать. Жизнь незаметна. Мы просто её живём.

А смерть? Что я знаю о ней? Она не имеет ни милосердия, ни страха, ни сожаления. Она не старуха с косой. И она ни за кем не приходит — мы сами приходим к ней.

Однажды я надену белое и войду в очередной солнечный день.

Так я сначала подумаю…

Сайлас кладёт руку на подушку за моей спиной, я вздрагиваю. Поворачиваю лицо к нему — видел ли он то же, что и я в Море Грядущего?

— О чём ты думаешь? — в глазах читается тревога, кажется, он и правда способен ощущать эмоции.

О смерти. О том, что, если я умру так — значит, Учитель не выполнил моё последнее желание.

— У меня есть подруга, Линда. Я хочу видеть её как можно чаще, — говорю я тихо. — Можно ей приходить?

— Можно, — Сайлас поднимается и протягивает мне руку. — Поедем домой, сегодня холодно.

Со смертью всё ясно — она неизбежна. Но есть и то, чего обычно не говорят о жизни: иногда она принуждает тебя выбирать из двух одинаково невыносимых вариантов — остаться одной или пойти с тем, кто приносит тебе кофе, укрывает от холода и дразнит такими словами, как «дом», не давая никаких гарантий, что в какой-то момент это не закончится. Мы неосознанно ищем нечто постоянное, то, что мы сможем назвать своим. Чему сможем принадлежать. Дом, преданность, верное плечо…