Книга Колючие дела Рози и Адама, страница 162 – Меган Баннен

— Лучше не придумаешь, – сказала она Дакерсу и обняла его в который раз с тех пор, как они снова нашлись.

— Вещи из «Драконьего гнезда» мы собрали в коробки, они в шкафу. Ванная – в конце коридора. Пойду помогу Зедди с ужином, а вы устраивайтесь.

Он вышел и закрыл за собой дверь.

Рози повернулась к Адаму и обвела рукой все вокруг:

— Ну как?

— Похоже, твое нижнее белье занималось оформлением интерьера.

— Ты обожаешь мое нижнее белье.

— Именно.

Что-то в комнате привлекло его взгляд, и он стал пробираться между предметами мебели, чтобы рассмотреть поближе. Рози подошла следом: он стоял перед бархатной картиной с изображением Вора Терна, висевшей между барельефом Матери Горестей с ключом и коллажем из черно-белых театральных фотографий Джослин.

— Совсем не похоже на меня, – сказал он. Это была шутка, но отсылка к ее отцу болью отдалась у нее в сердце. Вместе с болью пришло что-то новое – снисхождение к Плуту, которого у нее прежде не было. И это показалось утешением.

Адам обнял ее.

— Ужин будет хорош, но лечь рядом с тобой в нормальную кровать – куда лучше.

— Если мне больше никогда в жизни не придется спать на груде скатертей, меня совершенно устроит.

Они закачались в усталом, стихийно возникшем танце в такт биению собственных сердец. Рози услышала шуршание бумаги и вспомнила о пачке писем, которую принес Гоббо. Эту небольшую стопку она сунула в карман уродливых форменных штанов. Она достала ее, развязала бечевку и перебрала письма: от Харта и Мёрси, от Лю, несколько от сослуживцев-маршалов, несколько от незнакомых людей.

И одно – от отца.

Остальные посыпались на пол, как снег, пока она смотрела на свое имя, написанное крупным почерком Плута на конверте.

— Хочешь прочитать в одиночестве? Я могу выйти, – тихо предложил Адам.

— Нет, пожалуйста, останься.

Она опустилась на свой любимый старый диван, Адам сел рядом, обнял ее за плечи – и она прочитала.

Привет, малышка.

Пока я пишу это письмо, ты уже две недели как вне моей досягаемости. Обычно я бы сказал – две недели, подумаешь, мелочь. Я моргнуть не успею – и пройдет куда больше. Но сегодня эти две недели что вечность. Ты застряла во Мгле, и я ни добраться до тебя не могу, ни помочь – и сам не свой от этого.

Знаю, я не всегда был рядом так, как тебе хотелось бы. Но теперь я и не могу, и это отвратительно – честно говорю. Будто тебя бросили. И я начинаю понимать, каково тебе было последние сто пятьдесят семь лет: отец ушел и не вернулся. Надеюсь, когда-нибудь смогу объяснить, а пока – знай: я всегда был рядом, даже если казалось иначе.

Наверное, ты уже знаешь: чем дольше живешь, тем быстрее утекает время. А я живу, доченька, неприлично долго. Только что ты была младенцем – и вот уже подросток, который меня ненавидит, а потом – раз – и прошла сотня лет, а ты по-прежнему меня ненавидишь. Все, что могу сказать: не знаю, куда ушло время. Это не оправдание, но это правда. Прости меня. Ты не представляешь, как мне жаль.

Ты у меня умная, находчивая – я знаю, ты найдешь дорогу домой. Когда найдешь – дашь мне еще один шанс в этом родительском деле? У нас ведь впереди целая вечность, правда? Не обязательно вечно оставаться дерьмовым отцом. Даже боги умеют меняться.

Я прошу об одном: позволь мне быть рядом. Клянусь – не пропущу ни важного, ни мелкого. Когда захочешь меня видеть – я буду.

Только вернись домой. Ко мне. Или просто домой.

Вернись.

Люблю тебя,

Папа