Книга Ада, страница 30 – Гала Мрок

— Тут она в безопасности, Олли присмотрит за ней. Как только в мире всё устаканится, что-нибудь придумаем.

— А если Олли не вернётся? Что, если с ней что‑то случится?

Кайл сжимает пальцами переносицу, пару секунд молчит. Затем отвечает:

— Ада, пожалуйста, не раздувай из гандона дирижабль. В приоритете наша жизнь. Доверься мне.

— Кайл, это жестоко! — в груди всё сжимается от негодования.

— Зато честно, — стальным тоном отвечает он. — Она будет создавать неудобства, тормозить нас. Я не хочу рисковать тобой, спасая жизнь старухе, которой осталось жить два понедельника.

Отступаю на шаг, словно от удара. Слова Кайла обжигают, но я вижу, как напряжены его плечи, как дрожат кончики пальцев — он тоже переживает, просто пытается скрыть это. Внутри меня борются совесть и понимание: он прав в своей прагматичности, но это не отменяет жестокости его слов.

— Хватит прикрывать мной свои ужасные поступки! — выпаливаю я, голос срывается на крик. — Только и слышу: «спасать тебя», «защищать тебя», будто я пустое место, будто я никчемная и не могу постоять за себя! Кайл, я не ребёнок! Перестань, как квочка, роптать надо мной!

Высказавшись, чувствую, как к лицу приливает кровь — щёки горят, как ошпаренные кипятком. Дышу как паровоз: шумно, прерывисто, во рту пересохло, язык прилипает к зубам.

Кайл сжимает губы в тонкую линию, хмуро смотрит на меня изучающим взглядом — будто пытается прочесть мои мысли, понять, что творится внутри. Резко отворачивается и, идя к выходу, бросает через плечо:

— Сочту это за нервный срыв… ну… или ПМС. Собирайся, — он тихо открывает дверь и выскальзывает на лестничную клетку, бесшумно прикрывая её за собой.

Стою как облитая помоями. В груди — жгучий стыд. Зачем я ему это сказала? Да ещё и в таком тоне… Ведь он, в сущности, прав. А я веду себя как истеричный ребенок, который не умеет справляться с эмоциями.

Опускаюсь на край дивана, провожу ладонью по лицу. Нужно успокоиться. Где там аптечка? Говорят, валерьянка успокаивает нервишки. Встаю, иду к шкафу, открываю ящик. Нахожу пузырёк, капаю несколько капель в стакан с водой. Делаю глоток — горько, но на удивление это помогает. Глубоко вдыхаю, медленно выдыхаю. Постепенно дыхание выравнивается.

— Слабаки и истерички — умирают первыми, — резюмирую вслух я.

Эхо этих слов отдаётся во мне прозрением. Пелена с глаз спала, открыв суровую правду мира.

Цепляю потертую кобуру на пояс джинсов. Бережно вставляю в неё подаренный пистолет. Проверяю фиксацию — щёлк! — надежно.

Надеюсь, нас не остановят служители порядка и не арестуют за незаконное хранение оружия. Не хватало еще попасть за решётку, создать проблем себе и отцу. Он-то вызволит нас оттуда, но лишнее беспокойство ни к чему.

Воспоминания накатывают волной. Уже бывали такие эксцессы с нами — когда мы по дурости попали не в ту компанию. Нас с Кайлом взяли на слабо, надавив на то, что мы якобы ванильные детки, прячущиеся за брюками властного отца.

Мы на спор украли из магазина тостер. Тостер, мать его… Долго наказание ждать не пришлось — нас поймали на выходе из магазина.

Отец тогда замял это дело. Если бы не он, не видать нам было учёбы в колледже МВД. Он не кричал на нас, впрочем, как и всегда. Достаточно было его металлического взгляда и жесткого, бескомпромиссного тона. Его слова тогда прозвучали, как удар хлыста: «Сильных не берут на слабо. Не позорьте фамилию». И этого хватило, чтобы наши на тот момент подростковые мозги встали на место.