Книга Зверь в Ниене, страница 76 – Йёрген Теодорсон

— А он знает, – мстительно заметил Клаус Хайнц. – Игнац Штумпф давно служит ленсманом. В его случае возможно что угодно. Многие подсудные дела скрываются. Многие тяжкие преступления утаиваются. Подкупами, угрозами или грубым насилием оставляются безо всякого разбирательства в суде и без окончательного решения. Справедливости нет, и виновные не получают должного возмездия за совершённые злодейства.

— Тебе ли не знать, Унехт, – с усмешкой в голосе произнёс Грюббе.

— Забудь это прозвище! – вспыхнул старший письмоводитель. – Оно навлечёт на нас беду.

— Мы оба можем его забыть, но прошлое не забывает нас, как только что доказал управляющий.

— Мы должны поджарить Тронстейна на углях, или нам придётся бежать ещё дальше. Боюсь, на Русь.

Карл-Фридер Грюббе горько рассмеялся.

— Кем мы будем в Московии даже при деньгах? Мы не умеем торговать. В Москве живёт множество купцов из разных герцогств. То же и в Новгороде. Там хорошо налажен сыск. Меньше чем через год, с открытием навигации, о нас будут знать всё.

— Тогда займись своим делом. В Бъёркенхольмхоф обязаны понять, что мы опасны для них не менее, чем они для нас.

— А ты поговори с сыном плотника. Молодой Веролайнен часто бывал на мызе, а без отца, который мог вовремя осадить, у него теперь гораздо меньше причин утаивать от нас тамошнюю жизнь.

— Таким образом, мы сможем многое узнать о фру Стен фон Стенхаузен, – обрадовался Хайнц. – Это заставит их замолчать.

— А насчёт Тронстейна завтра отправим запрос в Стокгольм. Ко Дню поминовения узнаем, что это за птица.

После бани, напарившись, сели братья Егор и Фадей за стол и начали разглядывать друг друга, будто раньше не видели. Да и точно – настала пора обозреть в новом облике.

— Ты стал похож на опалённое дерево, – отметил Фадей. – Крона и кора сожжены, но стоишь крепко.

— Потому что корни есть, – сказал Малисон. – Я хоть и живу на шведской стороне, а помню своих. Родню забывать неможно, прежде всего для себя самого. Память о ней тебя на ногах держит.

Сам он заметил, что Фадей тогда уж напоминает иссохшее дерево. За минувшие годы брат сильно отощал и состарился. Рубаха висела на нём как мешок. Бороду и волосья подровняли, но смыть отпечатки бродяжьей жизни никакая парилка не могла.

— Что случилось с твоей семьёй? В крепости о тебе чего только не говорят.

— Её кто-то убил, – скупо ответил Малисон и тут же с жадностью поинтересовался: – А что говорят?

— Несут, кто во что горазд. Что ты сбрендил. Что ты сам всех перебил, чтобы жениться на… этой, – стрельнул Фадей глазами на дверь, в которую должна была зайти Аннелиса. – Солдаты тоже народец аховый, с отрубями в башке. Сам-то думаешь на кого?

— На антихриста.

Фадей погрустнел. Солдаты могли оказаться правы.

— А из людей? – спросил он упавшим голосом.

— Вот бы узнать.

— Есть подозрения?

— Убил тот, кто спёр у меня мошну с деньгами. Мне дал их Тронстейн. Хильдегард Тронстейн, – упрямо повторил купец. – А чёрт унёс. Если я его найду, найду и убийцу.

Аннелиса принесла из подклета кувшин тёмного пива. Малисон подумал, что оно – то самое, которое он пил, когда ему сказали о смерти близких. И ещё подумал, что бочка заканчивается. Пора заказывать у Йенса новую.

С того дня разверзлись небесные хляби, и погода устоялась – настоящая, ниенская. Каждый день приносил всё меньше света и всё больше тьмы.